— Я так и знала! Ты же говорил, Терри, помнишь? Ты же говорил, что они докопаются! Ты говорил, что все это выплывет, что бы там ни обещал этот мистер лейборист Копленд! Они ухватятся за что угодно, лишь бы только запачкать бедного Энди, и это после столького-то времени!

Как человек умудренный жизнью, Берден ничем не выдал, что и понятия не имеет, о чем она говорит. Ни один мускул на его лице не дрогнул. С твердым и непроницаемым выражением он выслушал эту историю.

Гэрри Хинд ввел в свой компьютер данные по оценке драгоценностей Дэвины Флори, и Бэрри Вайн обсуждал их с Уэксфордом.

— Думаю, сэр, найдется немало преступников, которые из-за тридцати тысяч фунтов не задумываясь убьют троих.

— Зная, что в лучшем случае получат всего половину там, где их сбывают. Ну что ж, возможно. Другого мотива у нас нет.

— Мотивом может быть месть. Действительная или кажущаяся обида, которую нанесли кому-то Дэвина Флори или Харви Копленд. Мотив есть у Дэйзи Флори. Насколько нам известно, она и никто другой является наследницей. В живых осталась только она. Понимаю, сэр, звучит несколько притянутым за уши, но если говорить о мотивах…

— Она убила свою семью и ранила себя? Или сообщник? Например, ее любовник Энди Гриффин?

— Хорошо. Понятно.

— Не думаю, Бэрри, чтобы она так цеплялась за эту усадьбу. Она пока не осознает, какими деньгами и какой собственностью теперь обладает.

Бэрри оторвал взгляд от экрана компьютера.

— Я разговаривал с Брендой Гаррисон, сэр. Она говорит, что поссорилась с Гриффинами, потому что ей не нравилось, что миссис Гриффин вывешивает в саду по воскресеньям свою стирку.

— И вы этому верите?

— По-моему, это говорит о том, что у Бренды больше воображения, чем я предполагал.

Уэксфорд рассмеялся и тут же посерьезнел.

— Мы можем быть уверены только в одном, Бэрри: преступление совершил кто-то, кто не знал ни усадьбы, ни этих людей, и еще кто-то, кто действительно очень хорошо знал и усадьбу, и людей.

— Один знал все до мелочей, а другой только исполнял?

— Лучше и сформулировать нельзя, — ответил Уэксфорд.

Он был доволен сержантом. Нельзя признаваться, даже самому себе, что если кто-то погиб геройски или просто умер, то замена этого кого-то обернулась положительным явлением, или что втайне ты благодарен, что эта трагедия произошла. Одним словом, «нет худа без добра» здесь не подходило. Но тем не менее чувство это присутствовало, скорее даже очевидное облегчение, что пришедший на место Мартина Вайн подавал такие надежды.

Бэрри Вайн был среднего роста, сильный и мускулистый. Если бы не осанка, его можно было бы назвать и невысоким. Не то чтобы тайно, но наверняка не афишируя, он занимался тяжелой атлетикой. Сержант носил короткие усики, которые, в отличие от рыжеватых волос на голове, были темными, а свои густые волосы он тоже стриг коротко. Бывает такой тип людей, волосы которых с годами редеют, но лысеть они не лысеют. Есть люди, внешность которых почти не меняется, сколько бы ни прошло лет, они всегда узнаваемы, лица их тут же всплывают в памяти. Но лицо Бэрри было совсем не таким, было в нем что-то неуловимо переменчивое. При определенном освещении и под определенным углом на вас смотрело лицо с острыми чертами, четко очерченными скулами и подбородком, в другие моменты его нос и рот выглядели почти женственно. Только глаза не менялись никогда. Небольшие, насыщенного темно-синего цвета, чистые, на друга и на подозреваемого они всегда смотрели спокойным немигающим взглядом.

Уэксфорд, которого жена называла либералом, старался быть терпимым и снисходительным, и часто, как он считал, ему это удавалось; на деле же такие старания проявлялись в обычной раздражительности. Бердену до второго брака никогда не приходило в голову, да он и не слушал, когда речь заходила об этом, что если человек придерживается иных взглядов, а не закоснело-консервативных, то в этом есть некая мудрость или даже сила. В представлениях тори, что полиция — это прежде всего шлем и дубинка, он раньше не видел ничего, о чем можно было бы спорить.

Бэрри Вайн мало размышлял о политике. В нем жил истинный англичанин, и, как ни странно, в большей степени англичанин, чем любой из его начальников. Он голосовал за партию, которая больше остальных сделала что-то для него и его близких. Для него не имело значения, к какому крылу она себя причисляет — к левому или правому. По его понятиям, «больше сделала для него» означало изменения к лучшему в его чековой книжке, накопления, снижение налогов и цен — словом, действия, направленные на то, чтобы его жизнь стала легче.

Берден верил, что мир станет лучше, если люди будут стараться вести себя хотя бы так, как он, а Уэксфорд считал, что ситуация изменится к лучшему, если люди научатся думать. Вайн же не находил нужным апеллировать к таким примитивным метафизическим понятиям. Для него существовала большая, но недостаточно большая, группа населения, состоящая из законопослушных граждан, которые работали, имели дом и содержали семью на разном уровне благосостояния, и масса остальных, узнаваемых им с первого взгляда, даже если они — пока — ничего противозаконного не совершили. Весь курьез заключался в том, что к классовости, как, возможно, в случае с Берденом, это не имело никакого отношения. Вайн, по его словам, определял, чуял потенциального преступника, даже если тот имел титул, «порше» и несколько миллионов в банке, даже если у него произношение как у профессора искусствоведения в Кембридже, или всего-навсего интонация работяги, который роет канавы. Вайн не был снобом и часто косился на дорожных рабочих. Его чутье определения преступников основывалось на других критериях, возможно, оно было интуитивным, хотя сам он называл это здравым смыслом.