Сергей удивленно воскликнул:

— Мехтер-ага, да ты что! Спроси своего сына Якуба, и он тебе скажет, что великий поэт Махтумкули был туркменом, и этот поэт учился в медресе Ширгази! Разве не так, Якуб-джан?

— Отец, топчи-бий говорит правду, — подтвердил Якуб. — Мы все в восторге от дестанов великого Махтумкули Фраги...

— Атамурад тоже будь здоров! — похвалил юношу Сергей. — Вчера, например, такую мудрую речь попер против меня, я даже диву дался.

— Что же мудрого ты услышал, Сергей? — Юсуф-мехтер усмехнулся.

— А вот послушай. Я ему говорю: плохо вы живете потому, что у вас нет своего государя, А он мне отвечает: «Как из дерева нельзя слепить тамдыр, так из туркмена нельзя сделать падишаха».

Сановники удивленно переглянулись и одобрительно засмеялись.

— Да, умно замечено, — согласился Юсуф-мехтер.— Я ни от кого не слышал такой поговорки... Видно, этот юноша умен. Туркмен не может стать государем, но государь туркменам и не нужен. Зачем туркменам падишах, когда есть хан Хорезма? Разве он плохо забоится о туркменах? В последние три года мы переселили на наши арыки больше пятисот туркменских семей. Теперь люди пустыни, не державшие в руках лопаты, умело возделывают поля и выращивают фрукты... Сергей-топчи, я сегодня сам поговорю с ахуном об этом парне.

— Спасибо, Юсуф-ака, век не забуду вашей поддержки. Я в неоплатном долгу...

Через несколько дней Рузмамед отнес в дом Илли-алла четыреста золотых тилля, отдал кошель имаму, точнее, оставил на дастархане. Илли-алла сделал вид, что не заметил подарка. Когда Рузмамед напомнил имаму о золотых тилля, тот небрежно махнул рукавом:

— Ах, это необязательно было делать. Раз принесли и оставили, то пойдет в богоугодное дело... В следующий раз, когда приедете с деньгами, вы можете отдать их старшему мударису. Желаю вам здоровья и вечных благ, а вашему сыну — знаний и мудрости.

Рузмамед не нашелся, что ответить. Святой ахун сразил его своей благодарностью. «Оказывается, придется платить еще старшему мударису! Где же я возьму золотые тилля, если эти собрал с горем пополам!»

В медресе Атамурад пошел один, без отца: Рузмамед не отважился без подарка. Сергей, кляня святых обирал, дал Атамураду три золотых персидских тумена,

— Отдашь мударису, кость бы ему в горло! А в общем-то удивляться нечему. Хива есть Хива, это не Ашак с крутыми обрывами.

На другой день Рузмамед отправился домой; выехал рано утром, распрощавшись с Сергеем и его домочад цами. Аманнияз, одетый в синюю куртку, красные шаровары и косматую шапку, вышел с подворья вместе с отцом. Рузмамед проводил его до ворот ичанкале, ска зал на прощанье:

— Ладно, сын, поеду. В Ашаке меня заждались. Служи хорошо, честь туркмена не позорь, но и гордость свою не теряй...

Проезжая мимо медресе Ширгази, Рузмамед тяжело вздохнул: «Надо ли было отдавать сюда Атамурада? Выйдет ли из него ученый мулла или получится крупный негодяй, подобно Илли-алла? Сложен мир... Чем изощреннее ум человека, тем выше его святость, тем бессовестнее его поступки. Видит Аллах, что это так!». Рузмамед в сердцах сплюнул, стегнул камчой коня а приспустил поводья.

Минуло десять лет, Немало утекло мутной амударьинской воды в синие воды Арала. Многих унесло время из мира живых в царство мертвых. Умерли Юсуф-мехтер и Кутбеддин-ходжа, умер Рахимкули-хан, оставив трон младшему брату Мадэмину. Капризный и злой юнец за эти годы превратился в воинственного полководца, который без войны жить не мог в регулярно совершал походы.

Летом 1853 года он возвращался с Мургаба, где усмирял непокорных сарыков. Войско, растянувшись на несколько фарсахов, двигалось по левому пологому берегу реки. Облака пыли висели в знойном неподвижном воздухе, в пыльной завесе едва был различим противоположный берег Амударьи. Террасами он спускался к воде, где в камышах и тугайных зарослях шумели стаи птиц,

У развалин Эшек-рабата, близ Пйтняка, Мадэмин-хан объявил привал. Слуги раскинули шатер в тени развесистых талов, огородили его от речного гнуса и полчища мух шелковыми занавесями, Крутоплечие нукеры из охранной сотни образовали вокруг шатра живой заслон, предупредительно выставив длинные, зловеще поблескивающие пики. К откосу, на котором стоял шатер, причалили каюки с вооруженной стражей, чтобы предупредить возможность нападения с противоположного берега. По сведениям лазутчиков, эмир Насрулла находился со своей армией под Кокандом, но непредсказуемы козни сатаны — сегодня он там, завтра — здесь. Прежде чем войти в шатер, Мадэмин, окруженный свитой сановников, некоторое время смотрел с откоса в длинную зрительную трубу. На той стороне, у переправы, толпились хивинцы. Паруса на судах были опущены. Хан успокоился, отдал трубу чернобородому, благообразному Якуб-мехтеру и неспеша направился к шатру.

Он устал от этого долгого изнурительного похода. У него болела голова и разламывалась поясница. Сердце источало злость на вся и всех, но причиной были непокорные сарыки. За восемь лет своего владычества Мадэмин совершил в те края пять походов, чтобы подчинить разбойные племена, но тщетно. При появлении хивинского хана южные туркмены склоняли перед ним головы и клялись исправно выплачивать дань. Стоило же Мадэмину возвратиться в Хиву, как на Мургабе вновь воцарялись беспорядки. Караваны, отправляющиеся в Герат и Мешхед, грабили, людей угоняли в неволю. И самое главное, отчего Мадэмин приходил в бешенство, туркмены продавали в Хиву его же ранее захваченных соплеменников.