Сергей с Аманниязом занялись приготовлением плова и провозились с ним как раз до того времени, когда вернулся Атамурад, отдуваясь и смахивая с лица стекающий ручьями пот. Тут же Юлдуз-ханум расстелила скатерти, а Юсуп-ака наполнил до краев деревянные чашки пловом. За одну сели мужчины, за другую — женщины и дети. Как только приступили к трапезе, Сергей сказал Атамураду:

— Напугал ты меня сегодня не на шутку. Еле упросил Якуб-мехтера, чтобы распорядился освободить тебя. Надо же, полез с ножом на улема, русских принялся защищать... Кстати, что это за слухи такие идут по Хиве? Вроде бы генерал Перовский на Сырдарье объявился, Ак-мечеть захватил у кокандцев.

— Сергей-ага, так и есть, как говоришь, — отозвался Атамурад. — Но не за эти слухи схватил меня хаким. В это лето, когда вы с Аманниязом были на Мургабе, я гостил у Нур-ишана на Мангышлаке. К нему каждый вечер приходили русские люди. Нур-ишан со своим племенем давно русское подданство приняли, а его сын в Хиве живет. Весной Нур-ишан приезжал к сыну, а на обратном пути заехал в Куня-Ургенч к нашему деду. Ишан не знал, что Аман-ага давно умер. Я показал ишану могилу. Два-три дня он у нас жил, потом уговорил меня съездить к нему на Мангышлак. Когда мы приехали в Тюб-Караган, я сразу же увидал русских рыбаков и солдат. Туркмены работают у них и получают русские ассигнации. Это такие бумажки, на которые можно купить муку, сахар, бязь и даже бархат... Недели две я гостил, потом мы сели на русскую расшиву и поплыли к Челекену. Остановились у Кадыр-Мамеда. Это сын известного всем Кият-хама, который служил русскому государю и его наместникам на Кавказе. Сейчас уже все береговые туркмены торгуют с астраханскими и бакинскими купцами и не знают горя. Они даже не опасаются оставлять свои семьи, потому что их кибитки защищают русские солдаты...

Аманнияз слушал брата с интересом. Сергей же го и дело кривил в скептической усмешке губы. Наконец, не выдержал:

— Дорогой Аташ, ты видел русских со стороны, поэтому не заметил ничего плохого. Ну-да ладно, это дело для тебя — десятое. Если тебя бросили в зиндан за такие нести, то наш хаким просто-напросто безмозглый ишак

— Нет, Сергей-ага, я говорил о другом. На Мангышлаке, когда мы вернулись с Челекена, я узнал о войне между белым царем и турецким султаном. Я видел, как русские солдаты садились на корабли и отправлялись на кавказский берег. Вот об этом я говорил и хвалил русских, потому что их хвалит Нур-ишан...

— Кость бы ему в горло, твоему Нур-ишану! — выругался Сергей. — Разве он не понимает, что Хива на стороне Турции? И ты мог бы догадаться, прежде чем раззевать рот... А что это за война? Вот уж, действительно, живем мы, как на дне колодца, ничего не видим! Ясное дело, если это началась большая война, то русским в Хиве придется туго. Ты, Атамурад, придерживай язык и поменьше торчи на глазах хивинских хакимов.

— Дались же ему русские, — снова заворчал Аманнияз. — Если бы они были хорошие, разве Сергей-ага сбежал бы от них? Ты все же глупец — столько лет набирался ума в медресе, а остался таким же, каким был. Разве может быть мулла таким?

— Нур-ишан повыше меня саном, а он поклоняется именно русским, — тотчас перешел в наступление Атамурад. — Ты спросишь, почему? Я отвечу тебе так: русским обществом управляет не только один Бог, но и наука. У них котлы, у них паровозы и пароходы, а у нас что?

К гостям осторожно подошла Юлдуз, сказала с некоторым упреком:

— Аманнияз, надо бы и твою рабыню покормить. Она, наверное, голодна? Джигитов твоих я угостила, а сарычка сидит в доме на замке.

— Ай, Юлдуз-ханум, дай ей что-нибудь с горсточку, Ей много не надо, она же совсем еще ребенок, — небрежно отозвался он, словно бы говорил о каком-нибудь котенке.

— Что за рабыня? — насторожился Атамурад, когда Юлдуз-ханум ушла.

— Ай, стоит ли говорить о ней, — отмахнулся Аманнияз и продолжил прерванный разговор.

Долго еще продолжалась беседа друзей, лишь к полуночи разошлись они.

Входя в комнату, Атамурад вздрогнул и остановился. В углу кто-то зашевелился.

— Кто здесь?! — вскрикнул Атамурад.

— Ай, это и есть моя пленница, — напомнил Аманнияз.— Она сарычка. Я возьму ее с собой, пусть прислуживает моей Майсе.

— Значит, и тебе рабыня потребовалась, — недовольно проворчал Атамурад. — Убери ее отсюда!

Девчонка юркнула в другую комнату. Аманнияз примирительно сказал:

— Ладно, брат, давай не будем ссориться, а поблагодарим Аллаха, что не донесли о тебе Мадэмину. Валялась бы твоя голова завтра в яме. И давай не будем дальше испытывать судьбу — рано утром отправимся в Куня-Ургенч.

Они легли рядом, но долго еще говорили о русских и Нур-ишане, который добился от белого царя разрешения переселиться в Астраханскую губернию. Аманнияз никак не мог понять, за какие заслуги русские власти уважают ишана. Атамурад пояснил, что загадки в этом никакой нет: ишан выкупает в Хиве пленных русских рабов в отправляет в Астрахань. О благодеяниях ишана русские купцы написали в Петербург царю, и белый царь тоже сделал добро: отписал в Астрахань губернатору, чтобы тот взял к себе човдуров.

— Как ты думаешь, Аманнияз, — обратился к уже засыпающему брату Атамурад, — если мы напишем русскому царю письмо, чтобы принял и хивинских йому дов, — он пойдет на это?

— Хай, сумасшедший! — выругался сквозь сон Аман-нияз, — Удивляюсь, как это держится голова на твоей шее? Ты беспрерывно произносишь слова, за которые отрубают в Хиве головы... Давай спи.

Утром чуть свет братья поднялись и разбудили своих джигитов. Сергей вышел проститься, вынес на дорогу курджун с едой, пожелал счастливого пути. Спустя час небольшой караван из трех верблюдов и семи всадников шествовал вдоль канала Палван-ата на север.