— Хазрат (Хазрат — великий, владыка), окажи милость, распорядись, чтобы принесли кальян. С утра не было во рту ни маковой росинки. Я умираю, хазрат, от сухости и боли в груди.

— Хай, ненасытный! — оскорбился Мадэмин. Но ему и самому было тошно, и он согласился. — Ладно, брат, только потом не кричи на слуг во всю глотку, иначе сразу догадаются.

Вечером Мадэмин в глубоком блаженстве слушал игру сазандаров. Счастливый взгляд хана безумно блуждал по лицам сидевших с ним сановников Он не помнил, когда они ушли. Очнулся хан от забытья около полуночи. Лагерь уже спал, лишь из-за реки, с другого берега, доносились звуки — дружное лягушиное кваканье смешивалось с криками ночных птиц. Хан почувствовал страшное одиночество и, обхватив руками атласную подушку, прижал ее к груди. Ее тепло и мягкость напомнили ему о Гульсун — красавице гарема, которая сейчас пребывала в Хиве. «О Аллах, почему у тебя нет силы, которая могла бы перенести меня сейчас к ней!» — с сожалением вздохнул он. В эту минуту, заглушая лягушиный хор. защелкал где-то совсем близко соловей. Пение его еще больше разбередило душу хана. «Но почему только Гульсун? — подумал он. — Конечно, равных ей найти невозможно, но и среди пленниц, которых мы везем из Мерва, есть красивые птички!» Он вспомнил, как нукеры вытаскивали из туркменских кибиток девушек и сгоняли их, плачущих, к Мургабу, и сразу принял решение. Выйдя из шатра, Мадэмин легонько хлопнул в ладоши. Этого было достаточно, чтобы придворные мгновенно предстали перед повелителем. Хан велел позвать ясаула — начальника дворцовой стражи. Он явился быстро, как молния, застыл, склонившись в почтительной позе.

— Где у тебя сарычки, которых мы взяли в Мерве?

— Они рядом...

— Доставь ко мне самую молодую из них.

— Ваша воля, маградит...

Ясаул исчез. Мадэмин вернулся в шатер, лег, облокотившись на подушки, и стал ждать. Через некоторое время слуги внесли угощение — несколько ваз с фруктами и конфетами в ярких бумажках. Хан одобрительно кивнул, однако велел принести еще какое-либо женское украшение. Подали янтарный браслет с вкрапленными бриллиантами, и вскоре после суеты, внезапно возникшей снаружи, втащили в шатер запеленатую в белое покрывало пленницу.

— Оставьте и уходите, — распорядился хан, разглядывая лежащую на тюфяке жертву.

При двух зажженных свечах в шатре все же было сумеречно. Хан взял подсвечник, поднес к лицу незнакомки. То, что он увидел, вызвало у него смех и раздражение одновременно. Перед ним скрученная по рукам и ногам лежала девочка лет тринадцати. Но не возраст удивил хана. Его величество видел и помоложе этой. Рассмешил и огорчил вид сарычки. Лицо ее было маленьким и круглым, глаза черные и большие, а дуги бровей разрисованы синей краской. Самое же занятное, что голова сарычки со спущенной на лоб челкой была обрита. Лишь на затылке торчало множество тонких косичек. Хан отставил свечу в сторону, попытался приподнять девчонку и усадить рядом, но она так сильно мотнула головой, что косичками хлестко задела по лицу хана.

— Эй, ты, чучело! — заругался Мадэмин, потирая, словно обожженную огнем, щеку. — Мало того, что ты не похожа на женщину, ты и ведешь себя, как еж. — А ну-ка, скажи, как тебя зовут?

Девочка плотно сжала губы, глаза ее еще больше расширились и округлились. В них засверкала такая злоба, что Мадэмин не выдержал взгляда.

— Ну ладно, моя ханум, перестань сердиться, — мягко заговорил хан. — Я же пригласил тебя как свою наложницу. Если ты будешь умно вести себя, я сделаю тебя самой любимой женой Но сначала давай снимем с тебя это покрывало.

Едва Мадэмин принялся разворачивать пленницу, как она забилась конвульсивно и замычала бессвязно, словно овечка, терзаемая волком. Ее сопротивление пробудило в хане хищные инстинкты. Не церемонясь, он властно сорвал с нее покрывало, увидел обнаженное тело и на мгновение оторопел. Этого хватило девочке, чтобы вскочить на ноги и метнуться в сторону. Она прижалась спиной к зыбкой стенке шатра и прикрыла стыдное место руками. Мадэмин вожделенно сглотнул слюну.

— Красавица, подойди, — прохрипел он. — Ты хороша и непорочна, ты достойна стать моей женой. Возьми этот браслет, козочка.

Девочка смотрела на хана бешеными глазами, напружинившись всем телом. Ему показалось — сейчас дикарка бросится на него.

— Козочка, возьми яблоко, оно из сада самого пророка.

Хан протянул руку с яблоком, приближаясь к ней, Девочка отскочила в сторону.

— Ханум, ну зачем же так, — обиделся Мадэмин. — Ты не мышка, я — не кот...

Опасаясь, как бы его жертва не выскочила из шатра, он встал у входа, сбросил с себя одежду и двинулся на нее, тяжело дыша от нахлынувшей похоти. Она вновь метнулась от него, но он схватил ее за ногу. Он нава лился на нее всем телом, рыча, как зверь, и вдруг ужасный вопль потревожил тишину. Девчонка вцепилась зубами в волосатый подбородок маградита и прокусила его. Взвыв от боли, хан отпрянул, ударил свою жертву по лицу и она, обливаясь кровью, выскочила во двор, где уже метались всполошившиеся слуги.

— Гадкая тварь! Исчадие сатанинского ада!— кричал вслед хан. — Прогоните эту девчонку в образе зверя! Отдайте ее нукерам, пусть они вволю позабавятся!

Утром войско хана снялось с привала и после еще одного непродолжительного отдыха в Хазараспе, где воины привели себя в порядок, двинулось к столице.

До священных минаретов и стен Хивы оставался фарсах, когда идущие впереди карнайчи подняли огромные кожаные трубы, и теплый осенний день огласился грозными сотрясающими звуками, словно в небе раскололся на несколько частей гром, и эхо его покатилось во все стороны. Вскоре показались стены Хивы с распахнутыми Хазараспскими воротами. За деревьями поплыли купола минаретов — Палван-ата, Джума-мечеть, Шелекер-мечеть, Хай-мечеть, Карагез-мечеть, Атамурад-кушбеги-мечеть. За массивными стенами показалась внутренняя крепость — ичанкале, тоже обнесенная высокой стеной.

Мадэмин-хан, любуясь столицей, самодовольно улыбнулся: «Нет, на свете такого врага, который мог бы сокрушить эти могучие стены!»

На площади у дворца и во всех кварталах внутреннего города дымились огромные казаны с пловом, трещало на вертелах мясо, в лавках шла торговля халвой, сладкой патокой и миндалем. Тысячи горожан толпились в местах угощений, и еще тысячи шли к ичанкале из внешнего города, теснясь в проемах четырех арочных ворот.

Войска прошли мимо ханского дворца. Мадэмин, прежде чем въехать в цитадель, остановил коня на возвышении у портала, приветствуя народ. Он направился во дворец, и стали разъезжаться его доблестные конные сотни. Многие всадники, живущие в предместьях Хивы или еще дальше, на каналах и в аулах у самой пустыни, направили своих коней прочь из города. Другие подались во внешний город, в котором испокон века селились торговцы и ремесленники, а всадники были их сыновьями или просто снимали у них квартиры.