– Ну, положим, я не состою в их партии.
– Лесовский вскинул голову, выражая всем своим видом, что он сам по себе, и тут же добавил: - Но вообще-то, если говорить о революции, то бескровных революций, как я понимаю, не бывает. Социал-революционеры, ох, как теснят царских опричников. Неровен час, глядишь, и свергнут...
– Он оглянулся по сторонам, не слышал ли кто его последних слов.

– Эсерам с их допотопной крестьянской программой никогда не одолеть царя!
– резко выпалил Яков.
– Они ходили в народ, сеяли смуту, поднять пытались крестьян против помещиков - из этого ничего не вышло. Теперь сменили вывеску, стали называться социал-революционерами, а программа у них прежняя, и дух бунтарский. Стенька Разин да Емельян Пугачев- разве что такой программой руководствовались, оттого и потерпели поражение.

– Странно...
– Лесовский удивленно хмыкнул.
– Какой же программой руководствуются большевики? Неужели они собираются свергнуть самодержавие лозунгами и петициями?

– Эх ты, инженер, да еще грамотный человек, - упрекнул его Яков.
– Академию окончил, с простым народом общаешься, а за передовым учением не следишь. Марксизм - это тебе не пугачевщина. Марксизм - строгая политическая наука. Читать надобно Маркса, тогда сразу твои глаза откроются и по-иному глядеть на мир будут.

– Все одни слова, - возразил Лесовский.
– Я не вижу рационального зерна в этом учении. Ну что из того, что вы подняли лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Ну, соединятся, а дальше что? Выйдут на площади, поднимут над головами красные транспаранты - и только...

– Ах ты, мать честная!
– заразился озорным духом беседы Яков.
– Как бы тебе, инженер, половчее высказать самую суть?.. Ну, так вот, слушай. Эсерам поодиночке никогда не перебить всех царских опричников - жандармов, судей, прокуроров, чиновников, графов, князей и прочих кровососов. Их может одолеть сила, равная им, но настроенная против. Единым духом поднимемся все сразу и разорим царскую старую машину. Вот потому и зовем, чтобы все пролетарии соединялись. А вообще-то с наскоку трудно понять учение Маркса, - виновато развел руками Яков.

– Но почему же не понять, - возразил и задумался Лесовский.
– Не такой уж я тупой. Только где же возьмешь такую организованную силу?

– Спрашиваешь «где возьмешь?» На это я тебе отвечу так: силу эту царь гонит на войну, как скот на бойню, чтобы ополовинить ее или уничтожить совсем. Как побьет царь всех рабочих и крестьян, как останутся одни дармоеды-чиновники, да князья, да графы - тогда царю не страшна будет никакая революция, ибо некому ее будет делать. Вот поэтому большевистская фракция четвертой Государственной думы выступает против войны и призывает народ к свержению самодержавия.

– Н-да, в ваших словах, действительно, есть правда, - согласился Лесовский.
– У вас что же, есть своя организация большевиков?
– поинтересовался инженер и предупредительно поднял руку.
– Впрочем, можете мне ничего не говорить. Неровен час, прознает о вас полиция - на меня станете думать. Однако меня удивляет, как вы, сидя в своей мастерской, марксизм столь успешно усвоили?

– Да так, почитываю газетки разные, - уклонился от прямого ответа Яков.
– Ты и сам видел в газетах статьи о марксизме того же Полуяна. Видел, да только не придал им значения, а я с интересом их читал. Думаю, не запрещено, коли в газетах их печатают.

– А где теперь Полуян?
– поинтересовался Лесовский.

– Ну вот. Откуда мне знать. Уехал, наверное, раз не слышно. А ты, коли имеешь какие-либо сомнения, заходи ко мне в мастерскую - чайку попьем, поговорим. В прошлый раз не спросил я - откуда ты родом. Или спрашивал, да забыл, - поинтересовался Яков.

– Москвич я. А ты?

– Я воронежский, а в Асхабаде уже девятый год, сызмальства шапки шью - отцом обучен. Как закончил церковно-приходскую школу, так и начал кроить да шить. Пятнадцать годков было, когда отпочковался от папаши и подался в город. С рабочими, стало быть, познакомился, кружки посещал. Только ум-разум просветлел малость - и тут на тебе!
– полиция. Арестовали. Пришлось годок в тюрьме посидеть. Вышел - опять в шапочную. Вот ведь они какие эти шапки! Разом от них не отмахнешься. В девятьсот пятом, в революцию, опять приписали, дескать, так и так, как активного участника беспорядков засадить в тюрьму, а потом выслали, запретили в Воронеже жить. Мыкался, мыкался, кое-как разрешили поселиться в Асхабаде...
– Яков говорил искренне, подтрунивая над собой и располагая к себе Лесовского.

Лесовский проводил его до Русского базара. Здесь Яков свернул в проулок и скрылся в темноте, а Николай Иваныч вышел на Таманскую и вскоре был у Ларисы.

Лесовский застал Ларису одну. Она отворила ему, зябко ежась, подставила щеку для поцелуя и тут же вновь сунула озябшие пальцы в накладные кармашки платья.

– Холодно что-то, - сказала с виноватой улыбкой.
– Будешь чай?

– Нет, пожалуй. Я не надолго. Принес тебе, на первый случай, двести рублей... как безработной.
– Он улыбнулся, но шутки у него не получилось.

Лариса Евгеньевна подождала, пока он вынул из кармана и положил на стол пачку ассигнаций, затем четко выговорила:

– Спрячь, я не возьму их.

– Отчего же?
– удивился он.
– Я даю тебе эти деньги безвозвратно. Я же понимаю, как трудно тебе.

– Ты унижаешь меня.
– Она горько улыбнулась и, взяв стакан с чаем, начала помешивать в нем ложечкой.

– Не понял, чем же я тебя унижаю?
– обиделся Лесовский.
– Я пришел к тебе как друг. Разве бросают друзей в беде?