– Я слышал другое, - усомнился Лесовский.
– Говорят, пристав Султанов применил огнестрельное оружие, ранил нескольких дехкан.

– Не секрет, надеюсь, от кого слышали?
– Доррер острыми серыми глазками впился в Лесовского.

– Да чего ж тут секретного, - доверчиво принялся выкладывать инженер.
– Приезжал ко мне один туркмен из аула Теке-хана - избитый весь, синяк на синяке. Да вы его должны помнить - он и тогда, когда мы виделись с вами у Юнкевича, со мной был. Бяшимом зовут.

– Да-да, что-то такое припоминаю, - вспомнил Доррер.
– Он вам пожаловался, ну, а что же вы? Вы помогли ему?

– Да ну, какая от меня помощь! Разве что сочувствие высказал.

– Ой ли, господин инженер.
– Доррер заулыбался н дернул за шнурок под столом. Где-то в коридоре, за дверью, раздался звонок колокольчика, и тотчас вошел жандарм в чине капитана.
– Здравствуйте, барон Фиркс. Будьте любезны, покажите нам дело Султанова.

– Сию минуту.
– Ротмистр загремел ключами, извлек из сейфа папку и положил на стол перед графом. Тот распахнул корки, покопался в бумагах и положил перед Лесовским окровавленную и проткнутую, судя по всему ножом, записку.

Лесовский, пока еще не понимая, что это такое, но догадываясь - окровавленная бумажка каким-то образом связана с Султановым, - прочел ее: «Немедленно верните воду общине! Каждого, кто покусится на трудный хлеб бедняков-дехкан, ждет такая же, участь! Партия социал-революционеров».

Доррер, внимательно наблюдая за поведением инженера, видел, что он не на шутку растерян, и, самодовольно улыбнувшись, выложил на стол финку.

– А вот этой красавицей был зарезан пристав. Жаль беднягу.

– Граф, - после некоторого молчания, справившись с волнением, заговорил инженер.
– Я не понимаю, почему вы решили посвящать в это дело меня?

– Полноте, Николай Иваныч.
– Доррер встал из-за стола и подал дело барону Фирксу.
– Положите, ротмистр, все это пока в сейф. Я думаю, нет нужды вести письменное дознание. С господином Лесовским мы, как на духу, доверяем друг другу. Он - человек из порядочной семьи, к тому же москвич. И если уж говорить совершенно откровенно, я вызвал вас поговорить по весьма деликатному вопросу, а с этим делом ознакомил так, по случаю. Ротмистр, вы можете оставить нас одних. У нас будет беседа, как говорится, без свидетелей...

Барон Фиркс неторопливо удалился.

– Граф, вы прямо-таки интригуете меня, причем интрига ваша беспощадна.
– Лесовский удобнее расположился в кресле: - Говорите прямо, без всяких обиняков. Примерно я догадываюсь, о чем вы хотите вести со мной разговор.

– Я тоже думаю, что вы человек неглупый, и догадаться не трудно, что речь пойдет о возлюбленной Султанова, его бывшей секретарше Архангельской. Я во всех подробностях знаю о ее насильственном грехопадении. Женщины, приятельницы моей жены, знаете ли - невероятные сплетницы, но на этот раз сплетня не разошлась с истиной. Я допускаю мысль, господин инженер, не занесла ли нож над спящим приставом жертва, Лариса Архангельская? Она имела на это полное право! Судя по моим наблюдениям, а я встречал ее в Фирюзе на пирушке, Архангельская горда, самолюбива.

– Граф, я решительно опровергаю эту версию!
– заявил Лесовский, ясно понимая, что с приставом расправились эсеры. Но не назовешь же их имена!

– Что ж... Ежели так, то остается одна-единственная версия: Султанова убили эсеры? Но в таком случае, вы, если не прямо, то косвенно замешаны в убийстве.

– Ваше сиятельство, да вы что?!
– Лесовский привстал в кресле.
– Я действительно испытывал неприязнь к Султанову, и имел полное основание ненавидеть его - он похитил у меня невесту, но я не думал поднимать на него руку.

– Косвенно вы виноваты в том, что высказали сожаление этому туркмену, Бяшиму. Кто-то, вероятно, при вашем разговоре присутствовал? Слухи о разгроме общины дошли до социал-революционеров, и они сказали свое слово.

– Не знаю, ваше сиятельство. Не помню, чтобы кто-то слышал наш разговор с Бяшимом, - начал напропалую врать Лесовский.

Доррер слушал его, то хмыкая, то улыбаясь чему-то, наконец, встал:

– Хорошо, Николай Иваныч, я не стану вас ни арестовывать, ни преследовать. Но, попрошу учесть, если понадобится, вы должны замолвить за меня словечко перед социал-революционерами. Жизнь наша с вами, сами знаете... Все мы ходим под одним богом. Вы меня поняли, надеюсь?

– Понял, но...

– Без всяких «но», господин инженер. Прощайте, и пусть вам улыбаются удача и счастье.
– Он подал Лесовскому руку.

– Н-да, странные дела творятся.
– Лесовский пожал плечами и направился к двери.

– О нашей беседе, боже упаси, никому ни слова!
– предупредил Доррер.

Выйдя из полицейского управления, Лесовский долго не мог прийти в себя; прошел к вокзалу, затем вернулся к городскому саду, снова отправился на вокзал. Мерзкий страх охватывал его до озноба, но страшился он не столько Доррера, сколько своих приятелей социал-революционеров. Стоило ему сейчас пойти к ним и рассказать о том, что царская охранка вышла на след, - они тотчас же «уберут» Лесовского, как опасного свидетеля. «Нет-нет, говорить о допросе ни Фунтикову, ни Макаке ни в коем случае нельзя! А как хотелось бы сказать им пару «хороших» слов за их непрошенную месть! Прав Яков, сколько же невинных людей томится из-за убийств и покушений социал-революционеров».