Накладывая на платформу глыбу за глыбой, Мэк размышлял над мучавшим его вопросом: почему эту простейшую операцию здесь не выполняют специальные механизмы? Однако довольно скоро вопрос этот показался ему просто дурацким, и он выкинул его из головы, ведь ответ на него был очевиден – хорошее современное, а главное – 'умное' оборудование стоило имперской казне не в пример больше нежели несколько рабов. Шкодан тоже тягал здоровенные каменюки как заведенный. А Маонго лениво перетаскивал не очень крупные булыжники, словно выражая всем своим видом, что только такая вот форма работы для него привычна.

Стараясь не обращать внимания на негра, Мэк довершил наполнение платформы и та укатила прочь. В ту же секунду ее место заняла следующая. Эта монотонная работа продолжалась несколько часов, пока не оставались только крупные глыбы. Их оставляли напоследок, чтобы потом дробить на более мелкие. Работа была до одурения простой и нудной. И с одним большим минусом – приходилось вкалывать без малейших перерывов.

– Иди сюда, – рявкнул Маонго на Шкодана. – Оглох что ли?

Тот смиренно поплелся к развороченной негром куче камней и послушно принялся переносить куски породы на гравитележку. Мэк продолжал дробить и нагружать, краем глаза наблюдая за напарниками. Неся очередной камень, Шкодан неуклюже споткнулся и упал, и похоже, сильно ударился об угол платформы. Мэк процедил проклятия. Он хотел было подойти помочь Шкодану подняться, но тот уже успел очухаться и поднимался сам. Пыль к этому времени успела осесть, сквозь оргстекло гермошлема было видно, как усмехнулся Маонго. А безучастный горный робот самозабвенно занимался дроблением.

Порядком обозленный, Мэк продолжал работать, постоянно раздумывая, не вступиться ли ему за Шкодана? Его сильно подмывало начистить морду самодовольному амбалу, но не хотелось ввязываться в драку, не зная ситуацию наверняка. Кто ж их знает, этих Шкоданов и Маонго? Вот взять Шкодана – человек, который не хочет себя защищать, есть в нем что-то неправильное, подозрительное. Но самое главное, что охлаживало пыл Мэка, была опасность повреждения чьего-нибудь скафандра, а это, как ни крути, неминуемая смерть.

После расчистки завала была вновь заложена взрывчатка. Отойдя в безопасное место, Мэк осмотрел свои перчатки, исцарапанные острыми краями минерала. Прочная ткань не выдерживала сильного трения и уже начинала изнашиваться. Вывод напрашивался сам – самое большее через неделю понадобиться новая пара. При осмотре скафандра он заметил несколько потертостей и царапин. Даже обивочный металл сапог был иссечен минералом.

Прогремел новый взрыв, за которым последовал следующий цикл добычи. За день группа успевала проделать пять циклов, что занимало четырнадцать-пятнадцать часов.

Сутки на Хатгале ІІІ длились чуть больше двадцати трех стандартных часов, из которых восемь-девять свободных от работы заключенным отводилось на кормежку, проверки и сон.

Раз в двое суток приходилось заменять горнороботу то буры, то насадки силовых раздробителей. Какие бы мозги этой железяке не вставь, он так и не поймет, что такое бережное отношение к оборудованию – его же собственным конечностям.

Так, в бесконечной круговерти измождающих рабочих циклов и отсыпаний, Мэк провел свои первые две недели. Здесь не было выходных, никто даже не заикался об этом. Единственным развлечением для рабов было спиртное – жуткое пойло, выдаваемое раз в неделю всем бригадирам, которые потом распределяли его среди своих подопечных.

Попробовав эту дрянь, которую все называли 'чиу', Мэк выплюнул его на пол. Увидав такую реакцию новенького, все дружно загоготали, а кто-то сказал, что со временем человек и к дерьму привыкает, если это самое дерьмо может стать единственной для него отдушиной.

Мэк заметил, что почти все считали время по попойкам. 'Это было две пьянки назад… то произойдет через три…' Еще он заметил, что Хатан практически всю 'трезвую' неделю находится на подпитии и, когда он переберет норму, всегда находится пара-тройка зэков, летающих по кубрикам под его кулаками-кувалдами. Но когда приходит день раздачи чиу, бригадир почти трезв.

В один из дней покончил с собой Рестик. На Хатгал III он был этапирован семь месяцев назад и зачислен к Хатану. За эти месяцы он успел заслужить 'славу' не только у себя в бригаде, рассказы о нем с интересом слушались и в других бригадах и даже охранники, бывало, проявляли к нему интерес. Рестик слыл безобидным дурачком и с самого своего появления в бараках сразу оказался в центре внимания.

А репутацию он себе заслужил не только многочисленными 'заездами', но и историей своего ареста. Дело в том, что Рестик был наркоманом со стажем. Его арестовали, когда он, нанюхавшись какой-то дряни, выбежал на многолюдную городскую улицу и громко улюлюкая, посрывал с себя одежду, выставив на всеобщее обозрение свое тщедушное тельце. При этом он декламировал корявые стишки собственного сочинения, пребывая в полной уверенности, что публика восхищенно внимает его недюжему таланту. Возможно, Рестик с детства мечтал стать известным поэтом.

На галлюцинирующего наркошу полицейские сперва глазели с живейшим интересом, все-таки не каждый день увидаешь подобное. А потом, наконец, решили, что хватит ему шокировать порядочную публику и доставили в участок. Дело было рассмотрено за несколько дней. Рестика приговорили к пожизненной каторге. Наверное, судья пожалел его, так как в империи наркомания карается смертью.

На Хатгале III охранники с ним не церемонились, лечили его 'болезнь' дубинками и карцером да потешались, заслышав дикие, полные невыразимых страданий, вопли. Мало-помалу, Рестик 'затих', став менее раздражительным, но замкнутым. Казалось, он жил в каком-то своем мирке, понятном ему одному. Работал он добросовестно и даже увлеченно. К всеобщему удивлению, так ни разу и не попробовал чиу.