– Минуту… Нет, магистр. За время вашего отсутствия зафиксирован ряд общественно значимых информаций, но их источник – не ваш друг и не супериоры. Койны Чистильщиков, Ксенологов и Космологов объявили о новой экспедиции в Рваный Рукав, Оха Поката из Койна Модераторов сообщает, что планета Янтарь в Малом Магеллановом Облаке готова к заселению, Носфераты прислали предупреждение о вспышке сверхновой в созвездии Водолея, некто по имени Дальтон проинформировал о том, что в Кольце Жерома найден атаракт…

– Что? Что за атаракт? – начал я, но тут же махнул рукой. – Объяснишь потом. Прошу тебя, Сенеб, вызывай Павла и соедини нас, как только он ответит. Тави у себя?

– На Артемиде, магистр.

Я нырнул в портал, и вслед мне донеслось:

– Пальма, ждущая прохладных струй… Утоли его жажду, благая Киприда, дай вкусить сладость губ, наполни руки его…

Усмехаясь, я проскочил обе половины бьона Октавии, земную и тоуэкскую, снова прыгнул в Окно и очутился на Артемиде, в комнате Тошки. Это была обычная детская: скругленные стены, расписанные веселыми картинками, кроватка, маленькие столики и стульчики, все острые углы на мебели прикрыты мерцающим силовым экраном. На полу разбросаны игрушки – кубики, меняющие цвет, фигурки животных, голокамера в виде глазастого филина; у потолка завис пушистый летающий дракончик. Комната открывалась на просторную веранду, тянувшуюся вдоль низкого длинного здания. Места на Артемиде хватает, и детский городок был в основном одноэтажным и прятался под кронами огромных секвой и дельмантов.

Выйдя на веранду, я встал у перил. Было тепло, но не жарко. Меж ветвей просвечивало розоватое небо с изумрудными облаками, парили в вышине странные четырехкрылые птицы, тянулась к огромным древесным стволам полянка, заросшая густой короткой травой, не зеленой, а, скорее, золотисто-желтой. По ее краям сидели люди – как мне показалось, десятка полтора мужчин и женщин, и среди них я увидел Октавию. Сидели они в полной тишине, сосредоточенно – даже благоговейно! – взирая на возившихся посреди поляны ребятишек. Там были Тошка и его приятели-двухлетки, Лисси, Димчик, Крис и пятеро других, мне незнакомых. Они что-то строили, выуживая строительный материал прямо из воздуха, сопя от усердия и вскрикивая звонкими птичьими голосами. Тошка не мог приладить какую-то деталь, хмурил брови, сердился; Лисси направилась к нему, и они взялись за дело вдвоем. Конструкция постепенно росла и раздавалась вширь, превращалась то ли в замок, то ли в причудливый космический корабль; на ней замигали огоньки, будто из пустоты возникли лестницы, трое мальчишек залезли на них и трудились теперь в метре от земли. Кажется, им приходилось нелегко – один спустился и уступил рабочее место Антону.

Закрыв глаза, я потянулся к полянке легким ментальным усилием, вдохнул аромат шиповника, услышал шелест листвы под ветром и замер, не поднимая век. Внезапно меня затопила радость, поток, пришедший со стороны; раздались шелест платья, звук быстрых шагов, и руки Тави обхватили мою шею.

– Ты здесь… – прошептала она. – Ты вернулся… Так быстро! Что-то случилось, Ливиец?

– То же, что всегда, – произнес я, пока ее пальцы ощупывали мое лицо.

Она потянула меня в комнату:

– Пойдем, не будем мешать. Малыши заняты, учатся работать вместе, папы и мамы любуются на них.

– И я не прочь полюбоваться.

– Сначала на меня!

Мы вернулись в комнату и опустились на ковер у кроватки. Ладонь Тави снова погладила мой висок.

– Что это было, Ливиец?

– Стрела, мое счастье, ассирийская стрела. Но я почти не мучился. Все случилось быстро.

Боль промелькнула в ее глазах, но я ее стер поцелуем. Потом принялся рассказывать о Пемалхиме из Гелиополя, о древнем папирусе Птолемеевых времен, о распре из-за святой реликвии и о том, как все случилось на самом деле. Октавия повеселела, заулыбалась – я описывал схватку с людьми Асуши на два голоса: глас наблюдателя – правдивая история, глас поэта – песнь, сочиненная Осси. Я поведал ей про Урдману, плохого парня, носящего клок на темени, про заносчивого Анх-Хора, сынка фараона, про Пекрура, прожженного торговца и политика, про вождей из восточного клана, Петхонса, Сиба, Охора и других, про Иуалата, старшего над моими воинами, про трех стрелков, Пайпи, Дхаути и Хем-ахта, и про Хираджа, купца из Библа. Я не говорил о Дафне, но обо всем остальном, о том, что было хорошего или хотя бы забавного, поведал без утайки. Правда, повесть получилась без конца – не хотелось мне рассказывать о гибели ее героев под ассирийскими мечами.

Потом мы молчали. Сидели, обнявшись, на ковре в благоуханном воздухе Артемиды, слушали, как шумит листва, как гомонят на поляне ребятишки, и думали об одном и том же, о цене, что выплачена за наш прекрасный светлый мир. Миллиарды жизней, прожитых в страхе и горе и оборвавшихся до срока, миллиарды погасших вселенных, океаны погибших надежд, развеянных прахом замыслов, сгоревших судеб… Высокая цена, но неизбежная. Даже с Носфератов ее когда-то взяло время.

Наконец я вспомнил о своем разговоре с Сенебом и спросил:

– Ты видела Павла? Или, может быть, твоя подруга…

Тави покачала головой:

– Джемия оставила его в покое. Он не отвечает на вызовы – кажется, очень занят. Если он то, что ты думаешь… то, о чем ты мне рассказывал… – Октавия невольно вздрагивает. – У мошек свои заботы, у орлов – свои.

– Мы не мошки, милая, мы люди, и Павел тоже человек… по крайней мере, в данное время. – Подумав, я добавил: – Несчастный человек. Саймон просил приглядеть за ним.

– Несчастный? – повторила Тави. – Почему? Не потому ли, что он – часть, оторванная от целого? Но разве что-то мешает вернуться и соединиться с этим целым?

– Ничего не мешает, – ответил я. – Он не изгой, не изгнанник – ведь Носфераты принимают каждого, кто обладает психоматрицей. Несчастье в его воспоминаниях. Или, возможно, в тоске по прошлому, не столь далекому, как мои ливийцы, но для него живому. Не знаю, как он попал к Галактическим Странникам, как перенесся в наше время… Не знаю! Но свои несчастья он забрал с собой.

– Тогда, – тихо сказала Тави и прижалась ко мне, – ты должен ему помочь. Но не сегодня, Ливиец, не сегодня. Этот день ты проведешь со мной.