В эффективности этого ментального инструмента я убеждался с каждым новым днем. Память моя хранила множество его носителей, и стоило мне произнести «Чару« и представить человеческое лицо или облик животного, как я оказывался в Библе или Тире, Газе или Мегиддо, Фивах или Саисе, а иногда – в море на торговом корабле или среди засушливой саванны. Облик, сопровождавший код вызова, был обязательным условием для опроса конкретной ловушки, но иногда я развлекался тем, что требовал связи без определенного адреса. Вначале это не давало результата; либо я был один в этой исторической эпохе, либо мои коллеги не использовали модуль Принца. Но однажды ответ пришел – первый из многих, что возникали в моем сознании в последующие годы. Зеленые джунгли расстилались внизу подо мной, я глядел на них сверху, с горного склона, на юго-востоке вставала гряда курящихся дымом вулканов, и к ним пролегала узкая тропа. По ней, среди высоких колючих кактусов, двигались цепочкой люди – медно-смуглые, черноволосые, с яркими перьями в высоких прическах и почти нагие. На теле – только пояса с пропущенным между ног лоскутом шкуры и сумками, плетенными из травы; щеки, лоб и подбородок покрыты сложной татуировкой, уши оттянуты до плеч тяжкими каменными серьгами. Каждый несет копье с обсидиановым наконечником и узловатую дубинку или меч. Мечи деревянные и похожи на грубые пилы – в расщеп вставлены обсидиановые острия. Люди двигаются быстро и осторожно – сразу понимаешь, что вышли в военный поход.

Мексика, решил я, район между Восточным и Южным Сьерра-Мадре. Вулканы, скорее всего, Попокатепетль и Орисаба, на востоке – залив Кампече, на западе, километрах в трехстах, Тихий океан. А эти люди, кто они такие? Ольмеки? Нет, пожалуй, рановато для ольмеков… К тому же их воины облачались в рубахи из хлопка и сандалии, а оружием им служили медные секиры и луки. Эти, татуированные, более древний народ, прошедший, как мои ливийцы-ошу, тенью в истории. Ни памяти о них не сохранилось, ни легенд… Сейчас в Квезинаксе каменный век, и письменность изобретут еще не скоро.

Но все-таки мы о них узнаем! Кто-то из моих коллег трудится в этом периоде, вселившись в плоть правителя или жреца, охотника или воина. Кто-то, использующий ловушку Принца… И, вероятно, есть и другие наблюдатели.

Вскоре я убедился в этом, поймав послание из долины Янцзы. Потом приходили ответы из Иберии, с юга Африки, из Полинезии, Индии и с берегов Евфрата. Случайные, отрывочные, но такие чарующие картины! Безбрежная океанская гладь под ярким солнцем и флотилия пирог, бороздящих лазурные воды… Африканская саванна, чернокожие охотники с огромными, похожими на лодки щитами выслеживают львов… Равнина Месопотамии, изрезанная каналами, всходы пшеницы и ячменя, городские стены, которые надстраивают сотни ремесленников – мелькают смуглые руки и кирпичи, кирпичи… Священный танец – стройные женщины с закрытыми шелком лицами изгибаются, кружатся перед статуей бога со слоновьим хоботом… Горы, поросшие миртом, сосной и дикой оливой, напряженный лук, быстрый полет стрелы, падающий олень с кровавым пятном под лопаткой…

Я видел это, и чувство общности, единения с моим Койном охватывало меня. Сколько их было здесь, моих соратников, во временах, когда мир содрогался от поступи ассирийских полчищ? Наверное, десяток-другой, но этого хватало, чтобы напомнить: не мир содрогается, а только малая его частица, едва ли тысячу километров в длину и ширину. Не ведали об ассирийцах за Гималаями, не слышали в великих евроазиатских степях, в лесах Сибири и Квезинакса, в африканских джунглях и австралийском буше. Земля была огромна, и Гималаи, Сибирь или Мексика казались недоступнее, чем Тоуэк или Кельзанг в мою эпоху.

Ловушки, рассеянные мной и другими наблюдателями, помогали это осознать. Стоит ли удивляться, что я, работая с ними, то и дело вспоминал о Принце? Вспоминал его чаще, чем Тави и Тошку, Егора и Павла, Давида и Витольда… Они не были связаны ни с воплощением в Пемалхима, ни с нынешним моим исследованием, и лучше бы о них не думать, как и о тех временах, которые наступят через много тысяч лет. Что же до мыслей о Принце, то они были назойливы, сопровождая едва ли не каждый отстрел и опрос ловушки. Каэнкем–Чару, Чару–Каэнкем… Кто ты, Принц, окруживший свой разум защитным кольцом? Изобретатель? Ученый? Или нечто большее? Ну, не большее, а, скажем так – иное? Каэнкем–Чару, Чару–Каэнкем… Коды внедрения и отклика не дают ответа; значит, это не пароль к твоей душе. Может быть, произнести «Та-Кефт», команду ликвидации? Рухнет стена, которой ты себя огородил, и все вдруг станет ясно… Что именно? В такие минуты мне вспоминалось предупреждение Павла: что-то недоговаривает Принц, специалист по резонансной нейрофизике. Недоговаривает! И сам он, и вся его компания – астабец Айк, и Доминик, и темнокожий танатолог Брейн. Может быть, пробой во времени, который мы устроили совместно, не так уж безопасен, как утверждает теория?

Я размышлял об этом в тени смоковниц, в доме, запретном для слуг, в комнате, полной ларцов и сундуков с папирусными свитками. То и другое, любовь к уединению и к старинным рукописям, казалось странным для Пемалхима; не думаю, что в прежние времена в его жилище нашлось хоть что-то похожее на книгу. Новые привычки можно было объяснять по-всякому: и тем, что он вступает в пору зрелости, и пресловутой контузией после удара дубины, и милостью богов, решивших вложить в голову Пемы немного разума. В зависимости от ситуации я выбирал то или иное объяснение, но говорить на эти темы слишком часто мне не приходилось. Я не держал отчета перед слугами и воинами, а близких друзей у Пемалхима, к счастью, не водилось.

Пожалуй, единственным исключением был Пекрур. Со временем я разобрался в иерархических связях внутри клана, определявших вес вождей в зависимости от числа дружинников, личной доблести, земельных угодий и прочих богатств. Пекрур был не только самым могущественным, но и самым умным среди них – или, если угодно, самым изворотливым и хитрым. Он в точности знал, чего ожидать от каждого сородича, кто жаден, глуп или гневлив, пристрастен к вину или к арфисткам и сколько может выставить бойцов. Он владел искусством подчинять людей, и его влияние простиралось на весь восток южной части Дельты, от Гелиополя до Песопта и Бубастиса, на три или четыре нома. Нельзя сказать, что он являлся в этой области полновластным владыкой, однако ему не возражали – ни князья, ни чиновники фараона, ни даже надменные жрецы. Для уточнения его статуса лучше всего подходили термины двадцатого столетия, когда районами мегаполисов и целыми городами владела и правила мафия: имелась официальная власть и власть реальная, существовавшие в согласии и мире, а иногда сливавшиеся воедино. В нашем случае слияние было таким же полным, как у иголки и нитки – куда игла, туда и нить.

Пекрур меня ценил. Не только из-за родственных уз, соединявших нас (он приходился двоюродным братом моему отцу), не из-за войска, которое я мог бы выставить ему в поддержку, а по причине личных достоинств. Пему считали лучшим бойцом в Нижнем Египте, и эта слава была заслуженной: рост, телесная мощь и боевая выучка делали его таким же опасным, как разъяренный лев. Обычаем этого времени являлись поединки, поводом к коим могло быть резкое слово, неподобающее место за столом, пустая похвальба или другое событие, не важно какое, но позволявшее поднять секиру. На счету Пемалхима были победы во множестве схваток, единоборств и междоусобных битв и устоявшаяся репутация великого воина. Очевидно, я поддержал ее во время похода за реликвией Инара – связываться со мной боялись. Для вождя Востока я был последним доводом, когда он пытался мирно разрешить какой-то спор: если угроза встретиться с Пемой один на один не помогала, то объявлялась война.