Гортензия продолжила:

— Мужчины вошли в дом. Они открыли буфет и забрали серебро. А потом мы услышали, как они поднимаются по ступенькам. Двое вошли в спальню. Мы из-под покрывала увидели их большие башмаки, но не издали ни звука.

— А потом я укололась булавкой, дернула ногой и стукнулась о кровать.

— Я так испугалась, что они нас найдут! — сказала Гортензия.

— Но Мигель выкинул мышь из-под кровати, — вспомнила Эсперанса, — и она побежала по комнате. Мужчины сначала испугались, но потом засмеялись, и один из них сказал: «Да это просто мышь! Хватит с нас, пошли!» И они ушли.

— Они забрали почти все серебро, — заговорила мама, — но мы с папой думали только о том, что вы остались целы и невредимы. Ты помнишь, как папа сказал, что Мигель — умный мальчик и повел себя очень храбро, а потом спросил у него, какое вознаграждение он хочет за то, что защитил тебя.

— Мигель захотел прокатиться на поезде, — вспомнила Эсперанса.

Гортензия тихо хмыкнула, а мама взяла Эсперансу за руку.

Казалось, они только вчера съездили с Мигелем на поезде в Сакатекас — это была его награда. Ему было восемь лет, а Эсперансе — пять. На ней было красивое голубое шелковое платье, и Эсперанса помнила, как в тот день Мигель стоял на станции с галстуком-бабочкой и весь сиял, как будто Гортензия вымыла и накрахмалила его. Волосы Мигеля были гладко зачесаны, а глаза блестели от восторга. Он не сводил глаз с медленно подползавшего к перрону паровоза. Эсперанса тоже была взволнованна.

С шумом и треском подошел поезд, и носильщики засуетились, провожая пассажиров в вагон. Папа взял детей за руки, и они сели в поезд, помахав на прощание Альфонсо и Гортензии. В купе были сиденья, обитые мягкой кожей, и Эсперанса с Мигелем весело на них плюхнулись. Потом они ели в вагоне-ресторане за маленькими столиками, на которых были разложены серебряные приборы и расставлен хрусталь. Когда пришел официант и спросил, что им принести, Эсперанса сказала:

— Пожалуйста, принесите нам завтрак.

Мужчины и женщины, одетые по последней моде, в шляпах, заулыбались, глядя на любящего отца и его двух детей. Когда они приехали в Сакатекас, женщина в яркой шали поднялась в поезд и пошла по вагонам, продавая манго на палочке. Плоды были очищены и порезаны в форме экзотических цветов. Папа купил каждому по манго. Когда они ехали обратно, Эсперанса и Мигель прижались носами к оконному стеклу и всем, кого видели, махали липкими от сока свежих манго руками.

Повозку тряхануло — колесо попало в выбоину на дороге. Эсперансе хотелось бы приехать в Сакатекас так же быстро, как тогда на поезде, а не ползти в тряской телеге по проселку. На этот раз, похороненная под горой фруктов, она никому не могла помахать. Здесь было совсем не так удобно, как тогда в поезде. И с ними не было папы.

Эсперанса в поношеном платье стояла на станции в Сакатекас. Платье с чужого плеча плохо сидело, его желтый цвет казался девочке отвратительным. Хотя они уже давно покинули фургон, от нее все еще пахло гуаявами.

Дорога до Сакатекаса заняла два дня, и вот наконец утром они вылезли из повозки, спрятали ее в зарослях кустарника и вошли в город. После неудобного путешествия Эсперанса мечтала скорее оказаться в поезде.

Паровоз, шипя и извергая клубы дыма, тянул за собой множество вагонов. Однако на этот раз они не сели в роскошный вагон с кожаными сиденьями или вагон-ресторан с белоснежными скатертями. Вместо этого Альфонсо отвел их в вагон с рядами деревянных скамеек, вроде тех, что Эсперанса видела в церкви. Скамьи стояли друг напротив друга, на них уже сидело множество крестьян. Кучи мусора на полу смердели гниющими фруктами и мочой. Мужчина с козленком на коленях улыбнулся Эсперансе беззубым ртом. Трое босоногих детишек, два мальчика и девочка, теснились около своей матери. Их ноги покрывала дорожная пыль, грязные волосы были спутаны, лохмотья едва прикрывали худенькие тельца. Старуха нищенка пробиралась в глубь вагона, сжимая в руках иконку Богоматери Гваделупской. Она протягивала руку, прося подаяния.

До сих пор Эсперансе не приходилось бывать так близко к такому множеству крестьян. Ее школьные друзья принадлежали к той же среде, что и она. В городе ее всегда кто-нибудь сопровождал, и к нищим Эсперансу не подпускали. А крестьяне всегда сами соблюдали дистанцию. Так было принято. Теперь, находясь с ними в одном вагоне, она не могла отделаться от мысли, уж не стащат ли эти люди ее вещи.

— Мама, — сказала Эсперанса, остановившись в дверях, — мы не можем ехать в этом вагоне. Он… он грязный. А этим людям нельзя доверять.

Эсперанса увидела, как Мигель нахмурился, проходя мимо нее к своему месту.

Мама взяла ее за руку и повела к пустой скамейке. Эсперанса села рядом с окном.

— Папа никогда бы не позволил нам ехать в таком вагоне. И Абуэлите бы это не понравилось, — сказала она упрямо.

— Милая, другой вагон нам не по карману, — ответила мама. — Мы должны обходиться тем, что у нас есть. Мне тоже нелегко. Но помни — мы едем туда, где нам не придется жить с дядей Луисом, и мы будем вместе.

Поезд тронулся, его колеса монотонно застучали. Гортензия и мама достали свое вязание. У мамы были маленький крючок и клубок белых ниток, чтобы вязать карпетас, кружевные салфетки под лампу или вазу. Она показала свою работу Эсперансе и улыбнулась:

— Хочешь научиться?

Эсперанса покачала головой. Зачем мама вяжет кружева? У них теперь нет ни ваз, ни ламп. Она прижалась головой к оконному стеклу. Ей здесь не место, думала девочка, ведь она — Эсперанса Ортега с Ранчо де лас Росас. Скрестив руки на груди, она уставилась в окно.