Эсперансу раздражало, что Мигель ходит взад-вперед со свертком и не говорит, что внутри. Она устала оттого, что Гортензия постоянно что-то напевает, и ей надоело смотреть, как вяжет мама. Они вели себя так, словно с ними не происходило ничего необычного. Но больше всего ей наскучили постоянные разговоры Мигеля о поездах. Он болтал с проводниками. На каждой остановке он выходил из вагона и смотрел на машиниста. Он изучал расписание поездов и пересказывал его Эсперансе. Казалось, он был настолько же счастлив, насколько она была раздражена.

— Когда приеду в Калифорнию, буду работать на железной дороге, — сказал Мигель, с тревогой вглядываясь в даль. Они положили на колени оберточную бумагу и ели пепиньос— огурцы с солью и молотым перцем.

— Я хочу пить. А в других вагонах продают сок? — спросила Эсперанса.

— Я бы работал на железной дороге в Мексике, — продолжил Мигель, не замечая, что Эсперанса пыталась сменить тему. — Но в Мексике сложно получить работу. Нужно иметь связи, чтобы тебе дали работу на железной дороге. У меня не было связей, а у твоего отца они были. Когда я был ребенком, он пообещал мне помочь. И он бы сдержал слово… Он всегда выполнял свои обещания.

При упоминании папы у Эсперансы снова сжалось сердце. Она посмотрела на Мигеля. Он быстро отвернулся и уставился в окно, но она заметила, что у него на глазах навернулись слезы. Она никогда не задумывалась, как много значил ее отец для Мигеля. Эсперанса вдруг поняла, что, хотя Мигель был слугой, папа относился к нему как к сыну, которого у него никогда не было. Но папы больше не было, не было его влияния. Что теперь будет с мечтами Мигеля?

— А в Соединенных Штатах? — спросила она тихо.

— Я слышал, что в там не нужно связей. Даже самый бедный человек может разбогатеть, если будет много работать.

Они ехали уже четыре дня и четыре ночи, когда в вагон вошла женщина с проволочной клеткой, в которой сидели шесть рыжих кур. Они неистово кудахтали, а когда хлопали крыльями, то по всему вагону разлетались красновато-коричневые перышки. Женщина села напротив мамы и Гортензии и за несколько минут успела рассказать им, что ее зовут Кармен, что она овдовела и осталась одна с восьмью детьми на руках и что она живет в доме своего брата и помогает его семье ухаживать за младенцем.

— Хочешь конфет? — спросила она Эсперансу, открыв сумку.

Эсперанса посмотрела на маму — та улыбнулась и одобрительно кивнула.

Эсперанса нерешительно потянулась к сумке женщины и зачерпнула горсть кокосовых леденцов. Раньше мама никогда не разрешала ей брать конфеты у незнакомых людей, особенно у бедняков.

— Сеньора, почему вы едете с этими курами? — спросила мама.

— Я продаю яйца, чтобы прокормить семью. Мой брат выращивает кур и отдал этих мне.

— И так вы ухитряетесь прокормить всю семью? — спросила Гортензия.

Кармен улыбнулась:

— Я бедна, но я богата. У меня есть дети, сад с розами, моя вера и память о тех, кого с нами больше нет. Чего еще можно желать?

Гортензия и мама кивнули, улыбаясь. Какое-то время все сидели, задумавшись, а потом мама вытерла мокрые от слез глаза.

Женщины продолжили разговор, а поезд все ехал мимо полей пшеницы, апельсиновых рощ и коров, пасущихся на склонах холмов. Они говорили, а поезд проезжал городишки, где крестьянские дети бежали за ним ради забавы. Мама рассказала Кармен о том, что произошло с папой, и о тиоЛуисе. Кармен слушала и, сопереживая, кудахтала, как ее куры. Эсперанса переводила взгляд с мамы на Кармен, а с Кармен на Гортензию. Ее поразило, с какой легкостью Кармен рассказала им все о своей жизни, а потом вступила в откровенную беседу с мамой. Это казалось ей неправильным. Мама всегда держалась приличий и следила за тем, что можно говорить, а о чем следует промолчать. В Агуаскальентесе она сочла бы неуместным делиться с торговкой яйцами своими проблемами, но сейчас сделала это не колеблясь.

— Мама, — шепнула Эсперанса, взяв тон, который слышала от самой мамы много раз, — ты думаешь, что разумно рассказывать крестьянке о наших семейных делах?

Мама едва сдержала улыбку.

— Все в порядке, Эсперанса. Теперь мы сами крестьяне, — тихонько ответила она.

Эсперанса промолчала. Что случилось с мамой? Неужели все ее правила изменились, как только они сели в поезд?

Когда они остановились в городе Кармен, мама подарила ей три красивые кружевные салфетки собственной вязки.

— Для вашего дома, — сказала она.

А Кармен подарила маме двух цыплят в старой сумке, перевязанной бечевкой.

— Для вашего будущего.

Потом мама, Гортензия и Кармен обнялись, словно всю жизнь были друзьями.

— Буэна суэрте, удачи! — пожелали они друг другу.

Альфонсо и Мигель помогли Кармен сойти с поезда. Они отнесли ее сумки и клетку с курами. Вернувшись, Мигель сел рядом с Эсперансой у окна. Они смотрели, как Кармен встречается с детьми, самые маленькие полезли к ней на руки.