– Тогда я тоже как речка Нарутаки! Мать восемнадцать лет меня растила, но я не оправдала ее ожиданий.

– Поэтому мы с тобой прекрасно понимаем друг друга.

– По крайней мере, мы думаем одинаково.

– Как ты считаешь, кого я имел в виду, когда говорил о сильной, многообещающей реке?

– Наверное, моего отца. Мать говорит, что в один прекрасный день он обязательно станет государственным министром. Вот почему мы должны хорошенько заботиться о нем.

– Государственным министром? Ну и ну! Похоже, председатель собрания префектуры и впрямь великий человек! – фыркнул Косаку.

Фумио почувствовала себя неловко. Она всегда была настроена против матери, но надсмехаться над отцом не могла и не хотела, несмотря на то что недавно до нее дошли весьма неприятные слухи.

– Дядя, я слышала кое-что странное про отца…

– Что именно?

– Что у него в городе есть любовница.

Пару недель в месяц Кэйсаку проводил вне дома. И так продолжалось по меньшей мере последние два года. Но разговоры про любовницу начались совсем недавно. Если верить сплетням, три месяца назад он выкупил одну гейшу.

– Это правда? – Косаку скрестил руки на груди и погрузился в свои мысли. Лицо оставалось невозмутимым, но глаза выдавали бушевавший в нем гнев. Косаку оборвал все связи с внешним миром, оставив только книги и газеты, и слухи до него доходили редко. Племянница поразила его своими новостями в самое сердце.

– Когда я думаю, как предали маму, которая целиком и полностью посвятила себя мужу и семье, мне кажется, что она сама во всем виновата, раз позволила отцу стать таким эгоистом.

– Ты мыслишь необычайно логично для девочки, Фумио.

Косаку заметил, что чай его остыл, допил остатки и добавил в глиняный чайник кипятку. Затем налил себе и племяннице горячего чаю. Фумио, которая следила за движениями дяди, отметила про себя изящество его пальцев и покраснела – ей стало стыдно за то, что под ее давно не стриженными ногтями скопилась грязь.

– Мать знает о другой женщине? – спросил Косаку.

– Понятия не имею. Все считают ее женщиной щепетильной, особенно в отношении таких вещей, поэтому я сильно сомневаюсь, что кто-то осмелился сказать ей правду в глаза.

– Верно рассуждаешь.

– Не думаю, что она стала бы ругаться с отцом, даже если бы узнала правду. В конце концов, однажды он станет государственным министром.

На губах Косаку заиграла циничная улыбочка.

– Общество защиты прав женщин вот уже более десяти лет существует, – пылко продолжала Фумио, – и теперь, когда женщины наконец-то осознали свое удручающее общественное положение, невыносимо видеть, что мать совсем не изменилась. Я жду не дождусь, когда вырвусь из удушающей атмосферы нашего дома. Не то чтобы мне сильно хотелось стать активисткой в борьбе за права женщин, но я никогда не буду такой старомодной, как мать.

Дядя молча слушал юную племянницу. Представления Фумио о матери кардинально отличались от его собственных, и это огорчало Косаку. И все же они оба противостояли Хане, пусть каждый по-своему, и тянулись друг к другу. И Косаку, и Фумио терпеть не могли «идеальную женщину», известную миру в качестве элегантной дамы, жены Кэйсаку Матани.

После женитьбы на Умэ Косаку прекратил общение с Ханой, желая избавиться от ее влияния. Фумио в свою очередь пыталась получить независимость от матери, уехав в Токио. На уровне подсознания и Косаку, и Фумио боялись, как бы Хана не поглотила их, останься они рядом. И все же, хотя в разговоре с дядей Фумио и обвиняла свою мать в старомодности, дома ей приходилось мириться с нынешним положением вещей. В присутствии Ханы все домашние вели себя как полагается.

– С сегодняшнего дня я буду учить тебя игре на кото, – заявила однажды Хана.

Фумио не стала возражать. Она должна была брать уроки музыки после школы прямо в городе, но постоянно прогуливала и лгала матери. На втором году обучения девочка и вовсе забросила эти занятия. С весны третьего года преподавателей стали приглашать на дом. Однако Фумио либо опаздывала на уроки, либо вообще не являлась. Когда в конце концов она садилась напротив учителя, не могла запомнить самую элементарную мелодию, даже если сто раз ее проигрывала. Причем не столько не могла, сколько не испытывала ни малейшего желания напрягаться. Хана не скупилась на деньги и похвалы, но несмотря на это педагоги, у которых имелась хоть капля гордости, неизменно уходили домой недовольные или вообще в ярости. Хане приходилось низко кланяться и уговаривать их проявить к ее чаду снисходительность. За это время сменились три преподавателя, больше звать было некого. Но Хана не оставляла надежды обучить дочь игре на кото. Младшие сестры увлеклись музыкой с самого первого урока, а Фумио упорно не желала радовать свою мать. И подобное упрямство, по мнению Ханы, было непростительно.

Для воскресных утренних уроков игры на кото избрали помещение, называвшееся в доме Матани «хранилищем древностей». Фумио чувствовала себя напряженно, но Хана не обращала внимания на душевное состояние дочери. Она обращалась с ней точно с новичком и придиралась к каждой мелочи: как ученица сидит за инструментом, как надевает плектры из слоновой кости, как ведет себя с учителем.