И только Томокадзу невинно поддержал сестру:

– Ну и как?

– Чудесно! Когда едешь против ветра, мир совсем другим кажется! Скажу отцу, пусть купит велосипед для местного Общества молодых людей.

– Правда скажешь? Тогда я тоже попрошу его купить мне такую штуку.

– Непременно попроси. А я замолвлю за тебя словечко.

– Интересно, у меня получится? Не слишком ли он велик для меня?

– Нет. Хочешь попробовать?

Девушка уже собиралась остановиться, когда почувствовала чье-то присутствие у себя за спиной и упала.

– Фумио!

Это была Хана. В спешке она даже не вспомнила о гэта и выскочила в одних таби. Лицо бледное, правое веко дергается.

– Откуда у тебя этот велосипед?

– Взяла у Эйскэ.

У Фумио не было времени придумать какую-нибудь правдоподобную ложь. Она поднялась и начала отряхиваться, стараясь скрыть свое смущение.

– Фумио! – взвизгнула Хана, грубо схватила дочь за руку и поволокла в дом. – Ты все это время училась кататься, не сказав мне ни слова?

– Но, матушка…

– Разъезжала по деревне, да, бесстыжая девчонка?

– Но…

– Сколько еще ты намерена испытывать мое терпение? Что еще собираешься выкинуть, чтобы досадить мне? Как далеко думаешь зайти?

– Мне очень жаль, но…

Хана не дала Фумио возможности оправдаться. Она тащила дочь к хранилищу, по пути осыпая ее малопонятными ругательствами. Как только Фумио сообразила, что ее собираются запереть в темной комнате, она начала завывать, словно малый ребенок:

– Мне очень жаль, матушка! Простите меня, пожалуйста! Я не права!

Одной рукой Хана раздвинула фусума, другой что есть мочи втолкнула Фумио в помещение. Удивительно, откуда взялось столько сил у женщины, дни которой протекали тихо и безмятежно.

– Обещаю больше не кататься на велосипеде!

Не обращая внимания на вопли дочери, Хана с треском сомкнула тяжелые рамы, закрыла их на задвижку и побежала к выходу, ощущая босыми ногами ледяной пол коридора. Голос Фумио преследовал ее до самой прихожей. Сердце бешено колотилось в груди. Она никак не могла справиться с обуявшим ее гневом, который затмил все остальные чувства, включая пережитое потрясение. И все же первой в голове мелькнула мысль – поскорее подобрать таби, которые она проворно стянула с ног по пути из сада. Ни у одной из пребывавших в состоянии нервного шока служанок не хватило ума унести испачканные землей белые носки.

Хана взяла свои таби и пошла в кладовку за чистой парой. Она имела привычку менять их утром и вечером, а также когда заходили гости. Уединившись в кладовке, где ее никто не мог видеть, Хана уставилась на свои ноги и постаралась успокоиться.

– Матушка, пожалуйста, простите Фумио, – взмолились Кадзуми и Утаэ. Девочки робко сидели у порога, по щекам их катились слезы.

К тому времени Фумио уже перестала рыдать. Она быстро сообразила, что плакать нет причин, и мимолетный страх отступил. Запереть в кладовку можно малого ребенка, но никак не восемнадцатилетнюю девушку. Фумио даже посмеялась над тем, как мать вышла из себя, узнав, что дочь разъезжает на велосипеде. А все ведь потому, что велосипед принадлежал ненавистному Косаку. Неужели она действительно настолько ненавидит речку Нарутаки, которая отказывается слиться с Кинокавой? Фумио улыбнулась, припомнив свои завывания и слезы испуга.

Мольбы младших дочерей не смягчили сердца Ханы и не умерили ее гнева.

Прежде чем сесть на велосипед, Фумио сняла хаори. Физические упражнения разгорячили ее, но теперь ей стало холодно в темном сыром хранилище. Она вспомнила, как напряженно сидела здесь перед матерью с кото. Ей вдруг до боли захотелось поиграть на этом инструменте. Она осторожно приблизилась к нему в полумраке и развернула ткань. Одиннадцатая и двенадцатая струны лопнули. Девушка так и не решилась притронуться к кото своей матери.

Холод продолжал донимать ее, она подумала, что неплохо было бы найти одеяло, но вместо этого обнаружила в продолговатом сундуке то, чего никак не ожидала увидеть.

Сверху лежала большая малиновая подушка из крепа. Под ней – огромный бумажный пакет с накидкой-катагину, отделанной алой каймой. Это была та самая желтовато-зеленая катагину из набивного шелка, в которой Хана явила себя взорам на свадебном пиру. Крохотные серебряные сосновые иголочки и шишечки казались живыми. И подушечка, и накидка очень пригодились Фумио.

В поисках чего-нибудь интересного девушка наткнулась под лестницей на полку с журналами – около тридцати выпусков «Мира женщин», издания, которое Хана регулярно читала после свадьбы.

Фумио смахнула с них пыль и поднялась на второй этаж, где было пусть холоднее, зато намного светлее. Устроившись на подушечке у окошка, она накинула на плечи катагину и принялась перелистывать старые журналы. В одном выпуске, за 45-й год Мэйдзи, [64] содержалась прокламация общества Сэйтоса, боровшегося за свободу женщин. На страницах постоянно мелькали статьи Райтё Хирацуки и Кокити Отакэ, выступавших за расширение прав слабого пола. «Неужели мать когда-то интересовалась подобными вещами?» – изумилась Фумио. Впрочем, что тут удивительного? В конце концов, именно Хана научила ее читать, дала первые уроки чайной церемонии, икэбаны и игры на кото. Перелистывая страницы, Фумио поняла, что старый «Мир женщин» и современный «Мир жен» пропагандируют, по сути, одни и те же идеи. В одном из журналов 1-го года Тайсё [65] был опубликован список авторов, отмеченных призами за лучшие эссе. Среди прочих значилось имя Ханако Кимото.