Шрифт:
— Ни один из нас до последнего времени не знал, что такое — заниматься любовью, — закатывая глаза, сказала Исидора. — Хорошо, что мы научились быть вместе и делить удовольствие, только давай не будем делать вид, что в этом было что-то невероятное, ладно? Думаю, в следующий раз все будет еще лучше.
В следующий раз? В следующий раз? В душе Симеона раздался дикий вопль, который перепугал бы Исидору, услышь она его. Он почувствовал, что скалит зубы, как какое-то дикое животное. Она даже не понимает, что было между ними, черт возьми! Не понимает!
— Почему ты так торопишься уехать? — спросил он. — Мне кажется, тебе не нравятся те чувства, которые ты ко мне испытываешь.
Ее губы дрогнули.
— Не нравятся, — подтвердила она. — Ты прав. Я хочу восхищаться собственным мужем.
Он предпочел не услышать этого. Исидора иногда выражается, как итальянская рыбачка, но ее глаза говорили что-то еще.
— Ты поешь? — вдруг спросил он.
Мелодия оборвалась.
— Ты меня любишь.
— Нет!
— Нет, любишь, — стоял на своем Козуэй. Сердце подсказывало ему, что он не ошибается.
Когда Исидора наконец заговорила, в ее голосе звучали ласковые нотки:
— Ты, наверное, думал, что принцесса тоже тебя любит, не так ли, Симеон?
Он недоуменно заморгал, потому что совершенно забыл, о какой принцессе она толкует.
— Некоторые мужчины таковы, — промолвила Исидора, обращаясь скорее к себе, чем к нему. Ее голос стал выше, будто она пела — медленную, печальную песню в миноре. — Они уверены, что все на свете их любят.
— А иногда женщины думают, что никто на свете не может полюбить их, — сказал Симеон, снова хватая Исидору за руку, потому что она собиралась выскользнуть из комнаты.
— Я не позволяла ни одному мужчине обладать мной, — заметила Исидора. — Кроме тебя.
— Я тебя люблю. — Симеон произнес эти слова с уверенностью, зная, что не противоречит истине.
Но Исидора никак не отреагировала на его признание.
— Я буду в Лондоне, — сказала она. — И попрошу поверенного написать прямо тебе, Симеон. — С этими словами она оттолкнула его руку с таким видом, словно он был всего лишь прохожим, и вышла из комнаты.
Симеон долго стоял не двигаясь, думая о маленькой девочке, которая потеряла обоих родителей и пела, когда ей хотелось плакать. И о взрослой женщине, которая не верила в его любовь и пела, когда он говорил. Но никогда не плакала.
Приехав в Лондон, она все поймет. Она осознает, что соединяло их.
А Исидора прошла в свою спальню во вдовьем доме и разразилась сердитыми рыданиями. Ну почему только у Симеона такие чудесные карие глаза, чересчур красивые для мужчины? В некотором смысле даже обидно, что этим утром он оделся как английский джентльмен. Из-за этого ей трудно считать его смешным, человеком, который бегает трусцой в коротких штанах и рассуждает о золотой середине.
Труднее высмеивать его, когда он кланяется с такой легкостью и с безразличной вежливостью, держит ее руку в перчатке ровно столько, сколько позволяют правила приличия, словно никогда сам же не советовал ей не носить перчаток.
Он снова контролирует себя.
Когда на следующий день Исидора поехала в Лондон, злость переполняла ее всю дорогу до дома Джеммы.
Но, прибыв к подруге, она обнаружила, что дом полон слуг, а самой Джеммы в нем нет…
Глава 39
Гор-Хаус, Кенсингтон
Лондонская резиденция герцога Бомона
8 марта 1784 года
Возвращения Джеммы Исидора дожидалась два дня, и все это время она безуспешно пыталась не думать о своем браке, точнее, о его отсутствии.
— Я не нравлюсь Симеону, — сказала она Джемме, как только та вернулась домой. — Что ж, возможно, он прав. Дело в том, что он предпочитает покой и порядок. А вот я, боюсь, совсем не люблю, когда мне указывают…
— Когда указывают? — переспросила Джемма. Вид у нее был недоумевающий. — Ты о чем? И что ты имеешь в виду, говоря, что ты ему не нравишься?
— Он хочет, чтобы вместо меня была другая, — ответила Исидора, шаря в карманах в поисках носового платочка. — Видишь ли, Симеон вбил себе в голову, что жена должна быть милой и покорной.
Джемма фыркнула.
— Его мать написала ему целую пачку писем, в которой описывала меня, как какую-то добродетельную швею… и это несмотря на то что я жила в ее доме и уехала из него несколько лет назад.