Шрифт:
— Так и есть, — сказала она негромко, — кто-то стонет.
Она близко подошла к мальчику и заглянула ему в лицо.
— Гераська! Ты! — прошептала она. — Так это в тебя стреляли?
— В меня, — сказал Гераська.
Он не успел отстраниться, как Анна Ивановна подхватила его на руки и, как маленького, понесла в дом. Там она опустила его на кровать, а к ушибленному месту приложила медный пятак. Гераська лежал, не двигаясь, и с недоверием следил за учительницей.
Недалеко от дома заскрипел снег. Анна Ивановна прислушалась.
— Мимо, — сказала она.
Потом опять послышались чьи-то шаги, на этот раз у самых окон. С легкостью, необычайной при ее полноте, Анна Ивановна вскочила на стол и, подняв руку, тихонько постучала в потолок. Гераська не успел сообразить, зачем она это делает, как в потолке над столом появилось четырехугольное отверстие.
— Скорее! — шепнула Анна Ивановна Гераське. — Скорее сюда!
В дверь с улицы кто-то постучал — коротко и требовательно.
— Скорее!!
Гераська вспрыгнул на стол и, приподнятый учительницей, схватился руками за края чердачного входа. Через секунду он уже был наверху. В свете, проникавшем из комнаты, он увидел чье-то бледное обросшее лицо и перевязанную голову. Затем отверстие закрылось, и голова потонула в черной, как сажа, темноте.
Гераська лежал на теплом боровке и слушал. Скрипнула дверь. Застучали сапоги. Внизу громко заговорили. Как и стук в дверь, голоса были резкие и требовательные. Анна Ивановна отвечала сдержанно и негромко.
Минуты Гераське показались нескончаемыми. Но вот хлопнула дверь, и звук голосов сразу оборвался.
— Ушли, — сказал человек, трудное дыхание которого Гераська все время слышал около себя.
— Ушли, — шепотом повторил Гераська.
В другом конце чердака кто-то закашлял.
Спустя немного времени Гераська сидел внизу за столом и пил из блюдечка чай. Стол был тот самый, за которым Гераська решал когда-то задачи. Напротив сидела Анна Ивановна и что-то шила. Иногда над головой слышались голоса, но такие глухие, будто рты у людей были плотно прикрыты ладонями. Гераська переставал дуть на блюдце и прислушивался.
— О чем ты думаешь? — спросила Анна Ивановна, заметив в глазах у Гераськи невысказанный вопрос.
— Там… — Гераська поднял глаза к потолку. — Там лекарствами пахнет…
— Ну и что же? — не поняла Анна Ивановна.
— Вы их лечите, да?
— Лечу.
Гераська помолчал, затем осторожно, точно боясь, что Анна Ивановна не доверит ему, спросил:
— А они кто? Красноармейцы?
— Красноармейцы, — просто ответила Анна Ивановна.
— Родственники? — еще более осторожно спросил Гераська.
— Нет, Гераська, не родственники. Я их за овином нашла. Ну, и спрятала.
Подперев кулаком подбородок, Гераська молча смотрел на скатерть и думал. Потом прерывисто вздохнул.
— Опять думаешь, — улыбнулась Анна Ивановна. — О чем?
— Так, ни о чем, — отвернулся Гераська. — Так просто думаю.
Анна Ивановна отодвинула шитье и, подойдя к Гераське, обняла его. Гераська хотел отстраниться, но вместо того прижался к Анне Ивановне щекой и тихо сказал:
— Я, когда фашистов прогонят, опять к вам в третий «А» перейду. Хорошо?
Сад
Земля уже обнажилась, и только кое-где еще виднелись белые полоски снега.
Петя, белокурый мальчик лет двенадцати, с холщовой сумкой на боку и длинной жердью в руке, ходил по изрытой влажной земле и концом палки ловко поддевал все, что попадалось ему на пути.
В его сумке уже позвякивали две рыжие от ржавчины фашистские каски, а в них лежали прелые ремни с бляхами, мотки полевой телефонной проволоки и медные гильзы от патронов.
На большой дороге, которая то ныряла в овражки, то выбегала из них, показался прохожий. Был он в сапогах, в солдатской шинели, с зеленым вещевым мешком за плечами. И шел, как ходят все пехотинцы, — шагом ровным и неторопливым. «Демобилизованный», — подумал Петя. Прикрыв от солнца ладонью глаза, он старался издали распознать, кто ж это еще возвращается с войны домой. Человек подходил ближе и ближе, а Петя все не узнавал и, решив наконец, что солдат не из их деревни и идет куда-то дальше, взялся опять за свою палку. Но, поравнявшись, человек остановился и озабоченно спросил: