Шрифт:
Когда Митя прошёл мимо часового в просторные сени, он сразу услышал шумный многоголосый говор.
Петя Исаев пинком открыл дверь, за которой слышались голоса, и Митя шагнул через порог.
Здесь находился штаб Чапаева.
Горница была полна народу и голубого махорочного дыма. В углу, возле окна, красноармейцы-связисты налаживали телефоны. А на столе, у стены, где были навалены бумаги и карты, на дребезжащей машинке выстукивал донесение командир-штабник. Здесь же стоял Чапаев и что-то читал по бумажке. Стол посреди комнаты был накрыт скатёркой, и на нём, поблёскивая медными боками, фыркал и пыхтел огромный, двухведёрный самовар.
Когда Митя вошёл, все сразу смолкли и посмотрели в его сторону. И Чапаев, подняв глаза от бумажки, бросил на него быстрый взгляд.
— Теперь рапорт, и можно за чай! — сказал он и начал читать, громко и медленно выговаривая каждое слово: — «Доношу, что бой под Орловкой и Ливенкой закончился полным разгромом противника. Участвовали четыре стрелковых полка и один кавалерийский полк. Противник потерял убитыми до тысячи человек…». Сколько подвод? — обратился он к сидевшему за столом начальнику штаба. — Подсчитали?
— Подсчитали. Двести пятьдесят, — быстро ответил тот.
— Двести пятьдесят. Так и пиши: «Двести пятьдесят подвод со снарядами, десять пулемётов…». А винтовки подсчитали?
— Да разве их так сразу подсчитать! Их там тысячи навалены. Не успели!
— Ладно, точные сведения дадим дополнительно, а пока напишем: «…и много тысяч винтовок». Так. «В бою тяжело ранен вновь назначенный командир второго полка Курсаков, убит помощник командира третьего полка товарищ Спицын и командир батальона того же полка. После боя под Орловкой и Ливенкой противник занял Липовку, откуда был выбит и бежал в Брыковку». Давай подпишу.
Во время диктовки Чапаев несколько раз искоса взглядывал на Митю, застывшего у дверей. И всякий раз, когда Митя ловил этот быстрый, немигающий взгляд, внутри у него и тревожно и радостно ёкало сердце: «Тебя товарищ Чапаев требует…». Хорошо это или плохо? Он не знал. Но на всякий случай держался поближе к двери.
«Чапаёнок»
— Куда ж ты? Из хаты норовишь, вояка? — размашисто подписавшись на отпечатанном рапорте, сказал Чапаев и повернулся к Мите. — На белых петухом лезешь, а от своих бежать?
— Я не бегу… — испуганно прошептал Митя.
— Это ты почему же без приказа из обоза удрал? Думаешь, мал, так для тебя законы не писаны? А?
Митя вспыхнул, и сердце у него покатилось прямо в пятки. Вот, оказывается, зачем его Чапаев требовал!
— Ну, — продолжал Чапаев, поглаживая рыжий ус, — чего ж молчишь?
— Мне, товарищ Чапаев, надоело кашу варить! — вдруг выпалил Митя.
Дружный смех раздался в комнате. Но Чапаев не засмеялся, а нахмурился:
— Вот это да! Ему надоело кашу варить… А может, мне надоело белых колотить? Может, мне гулять охота? Так я всё кину и айда из дивизии? Так, что ли?
— Товарищ Чапаев, — готовый провалиться от стыда, крикнул Митя, — разве я из дивизии хочу? Я не хочу из дивизии. Я хочу белого буржуя бить!
— Ишь, какой скорый! — проговорил Чапаев, внимательно приглядываясь к Мите. — Ишь, чего захотел…
— Так разве я не чапаевец? — готовый зареветь от обиды, проговорил Митя.
— Только зря не бахвалься, сказал Потапов (он тоже был тут). — Подрастёшь — увидим. Может, и правда станешь настоящим чапаевцем. А пока ты ещё… чапаёнок…
— Хватит, — сказал Чапаев. — Хватит с него. Поругали — и хватит. А ты помни, парень: чтобы больше самоуправства не было…
Митя молчал. Уж скорее бы прогнал его Чапаев с глаз долой. Уж скорее бы остаться одному и нареветься вволю.
— Ты-то сегодня чего-нибудь ел? — спросил Чапаев вдруг совсем другим голосом.
— Нет…
— А есть-то, небось, охота?
— Охота, — глотая слёзы, прошептал Митя.
— Вот то-то и оно-то. А хочешь без каши обойтись! Как же мы воевать будем, коли нас никто кашей кормить не станет? Ну, иди садись, вояка, с нами чаевать! — уже совсем ласково проговорил Чапаев, подталкивая Митю к столу. — Бери пирог. Вон румяный, видать — пропёкся! — и он показал Мите на большой пирог с поджаристой коркой.