Было тихо. Бойцы лежали цепями, тесно прижавшись к мокрой земле. Каждый накопал перед собой невысокий бугорок. Ни шороха, ни смеха, ни шуток. А курить и подавно было запрещено. Только из деревни чуть доносилось предрассветное пение петухов.

Лёгкий холодок пробегал у всех по спине. Такой озноб всегда пробирает перед боем, даже в самый жаркий день, даже самых бывалых бойцов.

Чапаев поднёс к глазам бинокль, медленно оглядел всё поле, посмотрел на часы и обернулся к начальнику штаба.

— Все на местах? — спросил он.

— Всё в порядке, Василий Иваныч.

И вдруг откуда-то сбоку, точно в ответ на вопрос Чапаева, разрывая тишину, громко и тяжело ударил первый орудийный залп, и на сером небе сверкнули первые разрывы шрапнелей.

— Есть! — вздрогнув, проговорил Чапаев и сильно натянул поводья.

Рыжий конь высоко поднял голову, тряхнул гривой и, переступая с ноги на ногу, шагнул вперёд.

Бой начался.

В темноте, до света, Митя выскочил из сарайчика и, потихоньку от дяди Федосея, вместе с другими бойцами вышел из села. Пробрался он в самые передовые цепи, и до рассвета никто не обратил на него внимания. Он залёг в неглубокий окопчик и лежал смирно, маленький и незаметный, стараясь согреть зазябшие руки. Он совал их то в карманы, то за пазуху, то дул на покрасневшие, холодные пальцы.

Первый залп показался Мите неожиданным, но не очень сильным.

— Началось… — забывшись, прошептал он и сразу услыхал подле себя сердитый, приглушённый голос:

— Ты откуда взялся? Марш отсюда сей минутой!

С левого бока лежал бородатый чапаевец в солдатской серой шинели, с красной лентой на барашковой кубанке.

— Чтобы я тебя здесь не видел! Марш в деревню!

Митя растерянно посмотрел на грозного соседа. Бежать через всё поле назад в деревню? На глазах у всех бойцов? А коли сам Василий Иванович увидит? Стыд-то какой! Срам какой! На всю жизнь опозоришься. Да разве после такого кто поверит, что он может стать смелым бойцом, настоящим чапаевцем?

Да и, кроме того, стрельба развернулась в полную силу. Вообще бежать-то каково под пулями! Боязно…

— Дяденька, — как можно жалобнее захныкал Митя, — я, дяденька, лучше здесь останусь…

Тяжёлые снаряды, пролетая над их головами, рвались далеко позади. Начала отвечать батарея противника.

— Свалился тут на мою голову — теперь отвечай… Как убьют, что тогда?

Но Митя уже знал, что сосед его никуда не погонит. По голосу Митя понимал, что может остаться здесь, в этом окопчике, на самом переднем крае чапаевских войск. Сразу осмелев, он бойко тряхнул головой и по-хозяйски стал располагаться, прежде всего вытащив где-то добытую щербатую обломанную шашку.

— Ничего, дяденька, цел буду. Не убьют! — сказал Митя и, подмигнув бородатому, даже засмеялся.

Снаряды рвались над Орловкой, освещая то одну, то другую часть села.

Митя видел, как в нескольких местах занялся пожар. Горели сараи, овины. Ярко, как огромные смоляные факелы, выбрасывая к небу огненные языки, полыхали скирды сухой соломы. И на фоне яркого зарева метались тёмные фигурки неприятельских солдат.

Вдруг Митя увидел Чапаева. Близко, совсем рядом. Он медленно шёл позади цепей, разговаривая с командиром полка. Чуть поодаль ординарцы вели их коней.

Митюшка забыл обо всём. И про снаряды, которые, свистя, проносились над головой. И про холодный ветер. И про дождь, который снова стал хлестать в лицо колючими ледяными каплями. Он повернулся лицом к Чапаю и не спускал с него глаз, ловя каждое его движение. Да не только он — все бойцы смотрели на любимого командира.

Лицо у Чапаева было сосредоточенное и немного хмурое. Брови сурово сдвинуты. Он задавал командиру полка быстрые и короткие вопросы.

— Фланг? — донеслось к Митюшке.

— Обеспечен согласно диспозиции! — также коротко ответил комполка.

— Кто оставался в резерве?

Командир ему ответил, но Чапаев громко и сердито бросил:

— Слабого оставил командира… Заменить!

Чёрная бурка, прикрывая его плечи, свисала до самой земли.

Вдруг сбоку подскакал верховой. Осадив коня, не спешиваясь, он наклонился к Чапаеву и стал ему говорить. Чапай сразу повернулся к своему ординарцу Пете Исаеву и приказал: