Они ни разу не коснулись того, почему не встретились два дня назад. Отчего в квартире Ани, как удар внезапного грома, прозвучали его слова.

В какой-то момент, ей поверилось, он ответил теплее. Поверилось, он возвращается из недостижимых пространств. Джек, крутившийся возле них, несчастный, словно побитый, лизал ей руки, почти говоря: ”Ну, сделай же что-нибудь. Верни его”.

Аня с надеждой взглянула на Спирита. Он был охвачен нескрываемым раздражением. Ревновал, что его собака так любит её. И вновь – как не видел Аню. Разговаривал гостем с иных планет.

Стало темнеть, они по привычке потянулись к его дому. Как будто ничего не случилось. Аня вдруг представила себя с ним чужим, холодным, отстранённым. В его мрачной берлоге. Ей стало страшно.

– Я не хочу идти к тебе сегодня, – сказала с возмущением, сказала по первому порыву, не обдумав.

“Мы просто отведём туда Джека и поедем к Миле” – вот что, во что бы то ни стало, она хотела услышать. Каким бы он не был сегодня надменным и отчуждённым, она желала, чтоб он ответил так. Ведь там, где амуры берегли прекратившие ход часы, он бы не смог быть таким. Таким он никогда там не был.

Он ответил: ”Как хочешь”.

Губы его тронула обида, что Ане было скорее приятно, но в то же время он как-то распрямился, будто обрёл облегчение, избавился от груза, и в Ане с негодованием поднялась ужаленная гордость.

– Тогда я иду домой. Я сегодня устала, – не менее надменно, чем говорил он, с вызовом бросила Аня. Гордость пылала в ней огнем. Но она ещё надеялась, что заставит его повернуть вспять.

– Как хочешь, – повторил он, как автомат. На лбу, между бровей появилась глубокая складка, его отречённость, печаль стали сильней, и Аня даже обняла б его с раскаяньем, если б он не расправил полностью плечи. Несомненно, он был внутренне рад. Сбросив ненужную ношу. Такого Анина гордость не могла снести.

– Провожать меня не надо. Пока. До свидания, Джек.

Аня провела рукой по мохнатой башке и заспешила прочь. Его слегка удивленное – “Счастливо, коль так” – ударилось ей в спину. Аня услышала, что он, непривычно шаркая подошвами, тоже ожесточённо заспешил в противоположном направлении. Гордость распрямила её позвоночник, как острую спицу, нацеленную в небо.

Но Джек бежал за ней, скулил, как щенок, пытался зубами – не больно, едва касаясь – ухватить её за руку. Это всё-таки заставило оглянуться.

Чем дальше, тем больше он горбился, ёжился, терял свою презрительную уверенность, едва не валился на землю, его фигура казалась накренённой в сгущавшихся свежих весенних сумерках. Ане стало его жаль, ей стало страшно, что они расстаются. Ей захотелось бежать назад, обнять, закричать ему прямо в лицо – “Что случилось? Что с тобой случилось?” И жарко, горячо целовать его, заставить сбросить ненавистную, мертвенную маску. Но она вспомнила, как увидела его сегодня впервые, как он шёл к ней, как манекен, таким, каким никогда больше она не ожидала найти его. Вспомнила, как презрительно шевельнулись его губы – “Как хочешь”, представила, как они ухмыльнулись – “Коль так”.

Что же её остановило, отчаянье или гордость? Может то, что Джек оставил её, оставил мгновенно, помчался к своему Хозяину.

Почему же он не преградил Ане путь? Почему не бросился передними лапами к ней на грудь, превратившись в высоченного мохнатого великана. Приказывающего возвратиться к Нему, невзирая на гордость или отчаянье. Оттого ли, что угадал — ночью не останется один, и ликовал, забыв об Ане?

Нет, тысячу раз нет! Джек знал немного слов, это были простые слова, жесты и лёгкие движения в лицах Хозяина и русоволосой девушки, ставшей ему за короткое время ничуть не менее дорогой, нередко заменяли ему то, что люди искали в словах, и, конечно, он не ведал слова “долг”, никогда не смог бы уловить его смысл. Но долг служить был для него превыше всего, он всегда безотчетно подчинялся ему, забывая о себе, потому ли, что был собакой больше, чем волком, потому ли, что одиночество и независимость волка, сплетясь с собачим долгом, приказывали ему быть даже более ревностным в служении теперь двоим людям, независимым и одиноким. Он возвращался к Хозяину потому, что чуял, если сейчас же не будет рядом, Хозяин пригнётся и распластается на чёрной, почти бестравной земле.

А Ане показалось, что Джек предаёт её, бросает одну. Она устремилась к своему дому, больше не оборачиваясь. Гордость бушевала в ней всю ночь.

Устав от бушующей гордости, она проспала полдня. Потом долго не могла подняться, привести себя в чувство. Уже без прежней уверенности твердила себе, что не будет искать с ним встречи первой, не будет бегать за ним.

И довольно скоро созналась себе, что это глупо. Она должна была понять, что случилось с ним, должна была прямо спросить его об этом.

Может быть, она выдумала другого Спирита? Нет, отвечала она себе, обратившись к воспоминаниям. Может, она наскучила ему? Может, он забавлялся с ней, как с игрушкой, и их короткая история была обманом? Может, на него периодически находила болезнь? Возможно, болезнь или привязанность к мрачности и снам были его естеством, и Аня лишь ненадолго увлекла его?

Нет, нет, нет. Аня не хотела смириться с этим. Она должна была понять, что произошло. Она должна была вернуть его. Какая глупость была – тешить уязвлённую гордость. Какая глупость была – испугаться его маски. Какая глупость была – не сметь заглянуть ему в глаза и не заговорить о том, что случилось.