Выползти. Он лез по стягивающемуся тоннелю. Вот-вот только было добраться, и вдруг всё длиннее, всё искаженней его траектория, всё дальше цель. Чтобы карабкаться, он сжимался. Собраться, выдавить воздух, тело, нутро, и – чуть вперёд, ещё чуть-чуть. Было же близко! Дальше только теснее. Ещё скомкаться, ещё, чтобы едва продвинуться. Вот несчастье! Как тяжко, как больно быть таким маленьким, втиснутым в такую узкую колею, скомканным в ничто, в мельчайший шар, переполненный от натуги, грозящий в любой момент разорваться. Тоннель тоньше. Движение. Потуга. Предел, меньше стать невозможно. Назад? Оттолкнуться. Где же выдержка? Раздувает, рвёт изнутри, то, что так старательно ужимал, сдавливал в себе, теперь распирает, распирает. Держит только тоннель, он давно бы взорвался, не будь он меж стен, в которые словно врастает. Уйти невозможно. Остаться? То есть погибнуть! Быть раздавленным всмятку. По тоннелю идет гул. Сильнее. Громче. Стук. Теперь стук. Мощный, полный, как колокол. Рядом, где-то чуть выше. Там. Там. Там, там.

Там. Там. Там, там. Жарко стучит огромное, верное сердце Джека. Здесь я с тобой. Я здесь, я рядом. Бедный, бедный Хозяин мой. Чем же помочь? Если б я мог, я бы отдал жизнь за тебя. Но могу лишь немного снять этот жар, этот огонь со лба и со щек.

Тело Спирита на полу. Сам он внутри, немыслимо мал, где-то около пупка. Тело громадно и страшно. Лицо телу шершавым, влажным и липким языком лижет Джек. А-а-а-ах!!! Вновь сам он и есть это тело. Тело и есть он сам? Веки плотно прижаты. Мучительный сон! Затекли мучительно руки. Ни за что он туда не вернётся. Счастье, что это прошло.

Он на полу. Перебраться в кровать. Онемевшая бессильная кисть подрагивает, елозя по косматой шерсти. Шея Джека велика непомерно. Сможет ли приподняться?

С треском лопается пузырь в затылке, спёкшийся с полом. Больно, как больно!

Боль уже наверху, бьются об пол колени, вниз падают веки. Качает тёмный, моргающий паркет, неуклюжий возница скользит по нему, скребя когтями. Он бел, так ослепительно бел, что смотреть на его лапы невозможно. Рябят и полоски паркета. Когда-то, наверное очень давно, его тоже куда-то везли так. В деревенской телеге ль, на саночках детских.

Ах, в лодке. Лодка толкнулась бортом о причал. Спирит шарит рукой по краю. Тахта кажется высокой и гладкой. А этот? Как ужасно часто и горячо дышит, обдавая запахом собачьего чрева, как он бестолков. Кажется, вымазал своей слюной всё лицо. Ну, вот забирается под него, пружиня сгибает передние лапы. Хочет, как рычагом, втолкнуть на постель. Но тянет в сторону.

Бесполезная тварь, ты ж прёшь не туда. Удастся ли, чёрт возьми, ему лечь? Самому опереться локтем, толкнуться. Вот так! Также перелезал через забор, изгородь какую-то совсем мальчишкой... Или чуть повзрослее. Только без ужасного жала в затылке. Безуспешно, только глубже вгоняет жало. А он ещё и тащит назад? Что? Зубами схватив рубашку, валить его? Ах, скотина! Прочь! А, ну... Рывок, рывок через буровящее мозг острие. Переносица уперлась. Змеистые кожаные щербинки бегут по носу. Это не тахта. Это кресло. Как-нибудь растворить эту боль. Кресло? А, развернуться, опереться поясницей. Убирайся, убирайся, тварь. Свежесть летит из окна. Западный ветер качает, качает верхушку серого дома.

Качается и он, Спирит. Тихо, безмятежно. Маятник старых часов. Живописнейший грот. Грот перевёрнут. О, он этот маленький зверёк? Пахучий, тёплый с крохотным и часто звучащим сердечком, цепко ухватившийся задними лапками за уступ, уютно укрывшийся крыльями-перепонками, притаив в складках свой цветущий запах? О, нет, крошечный ублюдочек сам по себе, а Спирит не утратил ни мыслей, ни человеческих чувств, обретя только нечеловеческую, всеобъемлющую ясность. Но они вместе, они одно, и совсем, совсем не мешают друг другу. Зверёнышу безразличен Спирит, он почти не замечает его, сознавать его он не в силах. А Спирит..., Спирит же счастлив, блаженство, будучи могучим, безмерным, всепроникающим, мудрым остаться неприметным чудным существом, блаженство отдаться его существу, его смешным заботам и утлым желаниям.

Аня?!

Гул, гул. Выкрики, возгласы братьев. Возбуждение крепнет. Все, кто вокруг, срываются, крики, хлопки, все уносятся, уносятся. Не медли и ты. Расщеплены коготки. Падение. Раскинуться, кувырок. Мы парим! Лапкам сойтись – мягкий, но плотный взмах – и мощный бросок вперед. Пищать, пищать – стрельба по старым, иссечённым камням и в ответ – звенящее серебро. Тело кренит – зверёк знает свой грот наизусть и, вот – писк уноситься в пустоту. Это выход, это простор, это свобода!

Что же снаружи? Снаружи ночь. Чёрной прохладой, свежестью, лаской встречает она. Писк спешит в никуда, в бездонный, ловящий эфир, и зверёк плывет наугад. Незаметно, слегка Спирит подгоняет его, они стремятся всё дальше и теряют сородичей.

Лети же, лети, малыш! Невесомость, забвенье в ночи. Лёгкость и забытье. Взмах, качание воздушных волн и – застывший полёт. Правимый неуловимым напором. Давай же, давай, дьяволёнок! В этой дали мы будем летать до бесконечности, до забытья, до упоения тихим восторгом.

Не может слышаться этот шум. Он идёт откуда-то, чего нет, и звучит так, как не бывает. Это лай. Кто-то захлебывается и хрипит и надрывно, заливисто лает, лает, лает, лает.

Опомнись, опомнись, очнись! Опомнись, Хозяин мой. Скорее, тебе осталось чуть, чуть. Рядом предел. Возвращайся сейчас, скорее вернись. Немного ещё – и ты не вынесешь, ты не устоишь, ты погибнешь.

Да, на сей раз пёс вовремя. Пульс беспорядочен и неразличим, мышиная возня в висках. Вместо дыхания всхлипы. Головы нет, свинец и пронзающее его острие. Трепещущий волк-гигант, разрывая рубашку, перетаскивает на кровать окаменевшее тело. Только бы отдых, только бы жить. Перепуганный Разум снова бросает Спирита. К счастью, он обессилен настолько, что его оставляют и видения.

Последующие дни были сплошным кошмаром. Спирит невероятно подолгу спал, тяжело, просыпаясь в испарине, с пересохшим горлом. Пробудившись, перевозбужденный мозг требовал видений, тело устало противилось, оно не знало ни расслабления, ни покоя. Сновидения капризничали, Спирит оставался в пустоте. Но делать что-либо было невозможно, любая попытка хоть на чем-то задержать свои мысли отдавалась сверлящей болью в голове. Спирит почти ничего не ел, трудно было вставать, он даже не смог отодвинуть штору – что происходило с Солнцем и Луной, он не знал. Часы, сутки, минуты? За несколько раз он выбросил Джеку рыбу, что оставалась в холодильнике. Пёс исхудал и ужасно извелся. Но, постоянно сматывался куда-то, отодвигая засов. Спирит обнаружил это случайно. Он поймал себя как-то сосущим воду прямо из крана на кухне. Встал, чтобы опорожниться, подступила жажда, найти чашку ни сил, ни соображения не было. Впечатление было, что смотрит про себя фильм. Джек тогда покинул его, Спирит был уверен. Впрочем, собаке было естественно выбегать по своим надобностям. Трясясь от слабости, Спирит в тот раз налил ему миску воды. Если во время редких прояснений пёс был рядом, было только хуже, он плакал, выл, словно Спирит уже был покойником.