Чад дал себе торжественное обещание, что сегодня же, но только чуть позже непременно съездит в больницу… Но сначала спросите того красивого кубинца, что сидит на другой стороне бассейна, не хочет ли он составить ему компанию за обедом.

Он не хотел идти. Совсем не хотел. И он знал, да просто голову дал бы на отсечение, что никогда не станет работать на них. Но его разбирало любопытство. Поэтому Джозеф поднялся на лифте на четвертый этаж и вышел в конторе Джека Люси так, словно в этом поступке не было ничего необычного.

Стэнли встретил его с преувеличенным энтузиазмом и притворной доброжелательностью человека, который не знает, ожидает ли его учтивая беседа или предстоит мордобой. Он предложил кофе, минеральную воду, содовую. Джозеф вежливо отказался и ждал, когда Стэнли перейдет к делу.

— Мы хотели бы, чтобы вы на нас работали.

Что ж, он оказался прав. Частично собеседование об устройстве на работу, частично оценка потенциальной угрозы. Джозеф покачал головой:

— Не думаю, что это хорошая идея.

Стэнли кивнул. Выглядело так, словно он и впрямь понимает.

— Ваша охана не одобрит.

Гавайское слово, вырвавшееся изо рта хаоле, застало Джозефа врасплох.

— Да. Им не понравится.

— Я понимаю. С моим отцом тоже подчас бывает трудно найти общий язык.

— Спасибо за предложение.

— Вы рассмотрите его?

Джозеф помотал головой:

— На самом деле я подумываю о том, чтобы уехать с островов.

Стэнли выглядел удивленным.

— А мне здесь нравится. Я никогда не захочу отсюда уехать. Это просто настоящий рай земной.

— Ты странный парень.

Джозеф поднял голову и увидел двоюродного брата, подошедшего к его грузовику.

— Что ты здесь делаешь?

Уилсон пожал плечами:

— Что они говорят?

— Они предложили мне работу.

— Правда?

— Я не собираюсь работать на них.

— Ты должен что-нибудь сделать, братишка.

Джозеф посмотрел на улицу. Уилсон прав. Ему придется что-нибудь сделать.

— Не с ними.

— Что Ханна говорит?

— Она переехала.

Уилсон даже переменился в лице. Он уставился на Джозефа, донельзя пораженный.

— Она вернется. Она тебя любит.

— Ханна хотела, чтобы я переспал с тем парнем.

— Ты думаешь, что если отсосешь член у какого-то мужика, то сам станешь гомиком?

— А разве нет?

— Да ни в жисть, братишка. Всего лишь набьешь себе полный рот гадостью, а позже прополощешь его как следует. Быть голубым — нечто совершенно иное. Это уже стиль жизни.

Джозеф принялся рассматривать кузена.

— А тебе-то откуда об этом известно?

Уилсон рассмеялся.

— Я работаю в ночных клубах и знаю все об этих голубых, но ты их даже не поймешь. Ты всегда был традиционной ориентации. Я думаю, ты только выиграешь, если отсосешь член того гомика.

— Спасибо. Ценю твое мнение.

— В жизни все просто. Ты всегда думаешь, что знаешь, как будет лучше. Но не всегда прав, братишка. Ты не единственный, у кого есть что-то в голове.

Джозеф не знал, что ответить.

— О чем ты говоришь?

— Все привыкли считать, что ты точно знаешь, что правильно, а что нет. Только потому, что ты учился в университете. Но и ты не всегда бываешь прав, братишка.

— Я никогда и не говорил, что я прав.

Уилсон стоял молча и смотрел на брата — ведь они ни о чем не спорили, что тут еще сказать. Джозеф попытался изменить тему разговора:

— Как твой отец?

— Он пропал.

— Что ты имеешь в виду? Куда пропал?

Уилсон покрутил пальцем у виска.

— Да, слоняется по окрестностям с ружьем. Думает, за ним следят какие-то люди. Считает, что кто-то совал нос в его дом, но совсем неслышно, как настоящий акуалапу.

— Я переговорю с ним.

— Сегодня вечером отец останется у своего друга. Он говорит, у него странное предчувствие.

— Какое предчувствие? Такое же, как было во Вьетнаме.

Кит сидел на пляже, погрузившись в созерцание волн, то накатывающих на берег, то отступающих, снова накатывающих, снова отступающих. Иногда они изгибались и подавались всей массой влево, иногда вздымались, словно стена пенистого стекла, и с грохотом обрушивались вниз. Подчас волны всасывали песок с жадным, воющим хлюпаньем, пытаясь утянуть его в море. И ни одна из них никогда не походила на другую. Как и снежинки, каждая волна, казалось, имела собственную, уникальную сущность. Была одна вечно уклоняющаяся, которая ну никак не могла решить, хочет ли она вообще слыть волной, был и просто мокрый океанский сгусток, ударяющийся о берег с таким видом, словно в Калифорнийском заливе он неправильно свернул и вот вынужден теперь неприкаянно торчать здесь. Одна была очень честолюбивой, так эта прямо целое представление закатила, скручиваясь и скользя на одном боку, обрушиваясь на скалы в конце пляжа и извергаясь в небеса почище, чем вулкан Килауэа.