Нельзя столь малому народу так крупно и по большому счету безнаказанно грешить. По этому счету и платить придется! И не только чуди белоглазой, предавшей древнюю дружбу и естественное добрососедство, но и подобных им латышей и литовцев, вообразивших себя румынами бывших коммунистов из Кишинева, борцов за Армению от моря до моря, казанских экстремистов, гетьманов, мечтающих о мазепинойславе, псевдодипломатов, забывших о судьбе царя Ираклия и про статьи Георгиевского трактата.

А с Нарвой подобное уже случалось… Передо мною свидетельство Г. И. Гроссена. Этот белогвардейский офицер остзейского закваса, которого трудно обвинить в симпатиях к русскому народу, служил в армии Юденича и участвовал в походе на Петроград.

В статье «Агония северо-западной армии», помещенной в пятой книжке за 1924 год журнала «Историк и современник», выходившем в Берлине, прибалт Гроссен рассказывает о том, как, захватив Нарву, белоэстонцы учинили в ней чудовищный и попросту зверский террор против русских людей.

Да-да! Именно против русских,а не большевиков, супротив славян,а вовсе не идеологических противников, заметьте… Русских людей убивали без суда и следствия на улицах, в домах, сбрасывали со стен Нарвской крепости в реку, вешали, топили…

Жуткие изуверства чухонцев потрясли, свидетельствует Г. И. Гроссен, потрясли даже видавших виды белогвардейцев…

А вы, господа дерьмократы, кучкуетесь в мифические мемориалыи вякаете нечто о якобы жестоком имперстве Вождя всех времен и народов! За эти вот факты по какому счету последует расплата?

Боевые машины пехоты, которые держал на случай Союз офицеров России, примчались к мосту через Нарву спустя сорок минут.

Сдвинув в сторону колонну автомобилей, застрявших у моста, посланцы Станислава Терехова метнулись к левому берегу, безжалостно раздавив легионеров, пытавшихся взорвать перед уходом переправу.

«Болотные волки» спешным порядком уходили на запад. Они забирались в транспортные средства, на которых прибыли в разоренный теперь город в ночь на первое сентября, захватывали автобусы городского хозяйства, заправлялись под завязку чужим,но дефицитным теперь горючим, бежали на запад, не дожидаясь команды и оставляя подчастую соучастников кровавого разбоя, других участников небывалой пуритизации,увы…

Задержавшихся в городе и отставших волковбезжалостно расстреливали мстители Союза офицеров.

Они связались с псковским отделом Союза, разъяснили товарищам кровавую суть дела, и псковичи через Ново-Изборск и Печоры рванули на подвижных бээмпешкахв сторону Тарту. Вместе с боевыми машинами пехоты скорым ходом двигались трайлеры, на которых взгромоздились насупившиеся, хмурые танки.

Поднятая по тревоге Псковская воздушно-десантная дивизия готовилась к авиационному броску на Пярну и Талин, Раквере и Вильянди.

Бежавших из Нарвы убийц и насильников тереховские ребята из Кингисеппа догнали в районе города Тапа. Отсюда дорога шла на юг, к Тарту, и на запад — к Талину. Здесь и настигло «болотных волков» возмездие.

Потрясенные увиденным в Нарве, тереховские мстители в плен хуторских пуритизаторовне брали.

Покончив с ними, они продолжали марш-бросок на Талин, и к середине утра были в пригороде древней русской Колывани.

Вскоре сюда подоспели десантники из Пскова.

В самом городе не прозвучало ни единого выстрела, а вот красные флаги были вывешены повсюду.

К полудню авторитетное собрание, куда вошли бывшие республиканские депутаты, лидеры партий и представители общественных организаций, единогласно и добровольно приняли решение о вхождении Эстонии в Псковскую область на правах района культурной автономии.

Ошеломленные подобным развитием событий американцы высадили с кораблей, вошедших еще прежде в Балтийское море, десант морской пехоты на острова Хиума и Сарема.

От решения разбомбить эти острова вместе с кожаными затылкамик чертовой матери правительство Земли Псковской пока воздержалось.

Заботились о сохранении жизней местного населения.

Никогда я так усиленно не работал, как в харьковском селе Старый Мерчик.

Забегая вперед, скажу лишь, что когда по возвращении на Власиху я отдал исписанные листки романа Ирине Лихановой, а попутные записи-заметки Ирине Джахуа, то новых страниц «Страшного Суда» оказалось пятьдесят три, а «осколков сочинительской радуги» — восемнадцать. И ведь я еще и дневник вел, четыре письма изладил!