Древний, белокаменный.

Как сказочный корабль, расправив белые паруса храмов, горделиво и неспешно приплыл он к зеленым берегам Москвы-реки и бросил на реку серебряные отсветы.

Так тривиальный романтический мотив получил новое звучание. Двадцатилетний художник остро чувствовал красоту, но еще робко подходил к своей, саврасовской» теме.

«Степь днем». Этот пейзаж — новое слово в живописи. Лучезарное, широкое приволье напоено светом и радостью. Бескрайние дали тают в жарком мареве. Где-то в голубой выси вьется жаворонок.

Это был стихийный, интуитивный пленэризм. Казалось, что вот-вот наблюдения, труд и духовная одержимость художника дадут плоды самого высокого качества.

Саврасов окончательно найдет себя — Саврасова.

Но судьбе угодно было распорядиться по-другому.

В 1854 году президент императорской Академии художеств великая княгиня Мария Николаевна посетила Москву.

Она удостоила своим вниманием Училище живописи, ваяния и зодчества и заметила талант Алексея Саврасова.

Засим последовало милостивое приглашение, читай — приказ, немедля ехать в Петербург, а оттуда в окрестности Ораниенбаума и Петергофа, где располагались владения ее высочества.

Далее все пошло как в сказке.

Молодой мастер приступил к выполнению высокого заказа — запечатлеть «виды» дач на берегу Финского залива.

На годичной выставке Академии художеств в октябре 1854 года были экспонированы два полотна Саврасова — «Вид в окрестностях Ораниенбаума» и «Морской берег в окрестностях Ораниенбаума».

Стоит ли говорить, что эти работы понравились Марии Николаевне?

И поэтому…

В 1854 году, 30 ноября, Алексей Саврасов получает звание академика живописи. Звание, которого не был удостоен Карл Брюллов, потрясший Европу. Молниеносный взлет мог вскружить голову человеку и более зрелому, и Саврасов поддался круговерти успеха, светских комплиментов, аристократических похвал.

Вид на Москву от Мазилова.

Долгие годы в списках работ живописца будут фигурировать копии с «Видов Ораниенбаума», ландшафты владений других сиятельных заказчиков.

Молодой академик завален работой.

Его доходы растут, он становится модным.

Кисть его блещет виртуозностью, холсты импозантны. В них есть и хлесткость почерка и даже щегольство.

В них есть все, кроме правды.

Высокие заказчики в восторге, но муза художника чахнет в богатых имениях.

Вскоре умирает старый учитель Саврасова Рабус, человек и художник большой совести. Освобождается должность в Училище живописи, и Саврасова назначают на его место. 12 мая 1857 года он произведен в чин титулярного советника. Алексей Кондратьевич начинает ухаживать за дочерью крупного московского купца — любителя живописи и древности Карла-Эрдмана Герца.

Вскоре он женится на Аделаиде-Софье Герц.

Заколдованный круг успехов, удач, возвышений замыкается.

А как живопись? А как же заветный клад, который, несмотря ни на что, хранит душа художника?

Новая семья предъявляет свои счеты, свою власть, диктует свои вкусы. С легкой руки Герца в творчестве Саврасова на много лет укрепилось влияние Калама, швейцарского живописца, не лишенного эффектности, но совершенно чуждого русской школе.

Все быстрее и быстрее крутится колесо московской суеты. Саврасов преподает, исполняет десятки заказов, поддерживает светские связи.

Его супруга требовательна и капризна.

Живописец еле успевает фабриковать салонные пейзажи.

Но, несмотря на внешнее благополучие, Саврасов тоскует, он рвется к природе. Его душа требует иной пищи, а неумолимая проза жизни возвращает его к мольберту с очередным «Видом швейцарских Альп».

Кризис назрел.

Сосны.

Надвигался взрыв, бунт, способный нарушить привычный ритм жизни, размеренную цепь полу-удач, полу-восторгов, полу-счастья..

«Имея частное поручение исполнить рисунки и картины зимнего пейзажа на Волге, покорнейше прошу Совет уволить меня от службы на пять месяцев с 1 декабря 1870 года».

Перо остановилось…

Саврасов поправил очки и вздохнул. Как трудно было решиться на этот шаг!

Ведь только недавно ему казалось, что он должен быть занят этими нудными, неотложными делами.

Что вся эта спешка, эта ежедневная карусель и есть та единственная жизнь, к которой он, Саврасов, призван.

Но вот на днях он прочел, что Мольер сказал однажды окружавшим его друзьям, захлопнув книги Платона и Теренция:

«Достаточно с меня этих образцов; теперь я смотрю в себя и вокруг себя».

И Саврасов решился…

Почти пятнадцать лет, по существу, потеряны. Если не счесть нескольких пейзажей, писанных с ощущением природы России.