Вечерние сумерки…

Голубой призрачный свет обволакивает студию, и кажется, что вот сейчас войдет хозяин мастерской и ты услышишь его ядреный веселый смех, задорную шутку… Но дверь закрыта, звонок молчит, никто не нарушает безмолвия.

Только холсты, холсты художника говорят, рассказывают, поют. И в этой немой песне вечная жизнь искусства…

Сколько надо прочесть книг, чтобы понять атмосферу Ренессанса, Флоренцию эпохи Медичи.

Загорск.

Но взгляните на «Весну» Боттичелли, и вы мгновенно окажетесь в плену немеркнущей красоты итальянского Возрождения, услышите сонеты Петрарки, звуки лютни, шорох ветвей пиний на вилле Лоренцо Великолепного.

Словом, всего лишь один взгляд на шедевр живописи перенесет вас в ту эпоху, в то время, в которое жил и творил художник.

Но для этого мастер должен целиком принадлежать своему времени. И чем цельнее и мощнее эта его приверженность, тем великолепнее и бессмертнее его творения.

… На крытом пестрой тканью старинном массивном диване, стоящем в углу, лежит ярко-желтый медвежонок — плюшевая кукла. Ее забыла Настя, внучка художника. Рядом, на стене мастерской, мы видим ее портрет, сияющий радостью бытия, свежестью, улыбкой.

— Василий любил жизнь, — говорит Юрий Кугач.

Мы сидим за столом. Десятки фотографий, письма, дневники Нечитайло рассказывают нам об ушедшем художнике. Рядом Марийка и ее подруга Ольга Светличная, тоже художник.

— Тема последней картины Василия «Красные партизаны» — кардинальная тема всей его живописи, — продолжает Кугач. — А если сказать точнее — лейтмотив всей его жизни.

Ведь придя в институт, он предстал перед ребятами как сын донских степей. Мы узнали из его рассказов о годах гражданской войны на Дону, о поднятой целине в Сальских степях, и он казался нам иногда парнем из легенды, о которой мы читали только в романах или стихах.

А потом мы вместе с ним в годы Великой Отечественной войны с восторгом перечитывали письма отца Васи — Кирилла Никитовича, который в составе кавалерийского корпуса Плиева сражался с нацистами и писал сыну в Москву:,…. Ты, Вася, был в ополчении, когда фашисты наступали, а теперь посмотри, как мы наступаем!»

И Василий, молодой человек, переживший страшные дни лета 1941 года, прочтя эти строки, вспомнил Смоленщину, когда он вместе со своими однокурсниками был в ополчении, выходил из окружения, видел сожженные города и села, испытал всю горечь отступления.

Художник Ксения Нечитайло.

Он снова ощутил грозную пустоту улиц фронтовой Москвы, стылую зыбь тревожных ночей, тишину осиротевших мастерских, щемящую боль расставаний с близкими, друзьями…

Теперь все это было позади.

Студент Нечитаило защитил диплом в 1942 году, а художник Василий Нечитаило обратился с просьбой откомандировать его на фронт. Вскоре, нагруженный этюдником, холстами, альбомами, он продвигался вместе с войсками, создавая десятки этюдов, рисунков, композиций.

Он догнал отца уже в 1944 году, когда кавалерийское соединение стремительно рвалось на запад, к логову фашистов.

— Вся его жизнь с самых юных лет как бы осенена темой подвига, борьбы, — сказал Кугач. — Особо зрима была в Василии неуемная любовь к коням, к степи. Он не мыслил себя без донского раздолья. Горячая кровь бурлила в нем, и хотя он с годами стал по сути москвичом, все же ностальгия гнала его каждый год на родину, к Дону.

Юрий Петрович Кугач задумался.

— В Василии будто жили два человека. Внешне он был могуч, упрям, напорист, а в душе мягок, нежен, порою раним. У него была поистине деликатная, тонкая натура.

Он чудесно пел.

Да, в нем было много от скифов, которые в незапамятные времена кочевали в степи.

Синие сумерки сгустились. За большими окнами мастерской сияли теплые огни ночной Москвы.

— Вечерами, — вспоминает Марийка, — бродили по степи. Огромное багровое солнце садилось в лиловую мглу.

Ветер гнал седые волны ковыля, по закатному небу неспешно плыли громады янтарных кучевых облаков.

Казалось, степь жила.

Пронзительно стрекотали кузнечики, где-то высоко в поднебесье пел жаворонок. В косых лучах вечерней зари бугры курганов будто пробуждались от сна, и чудилось, что они дышат…

Неотразимо манили Васю курганы.

Сколько раз он писал их.

Просыпался он рано. Бывало, только забрезжит заря, а он уже на ногах.

Идет слушать птиц.

В небе догорает последняя звезда, где-то вдали, у самого края степи, алеет рассвет, а Василий с этюдником, холстом спешит уловить это состояние, запечатлеть неповторимый миг рождения дня.