Долго потом мать будет глядеть на наброски сына. Ее лицо задумчиво.

Странный ее Сашка!

Вроде мальчик как мальчик. И драчун, и заводила, и хорошо учится в школе. Но что-то в нем заставляет ее тревожиться. Бывает, вдруг она будто увидит другого сына — незнакомого, строгого, почти чужого.

Светает.

Ветер колышет занавески, приносит аромат черемухи. На улице тихо. Гаснут звезды. И лишь где-то вдали, за рекой, вздыхает и жалуется гармонь.

Пора собирать мужа на работу. Марфа Никитична ставит самовар, разжигает печь.

Саша любит приходить к отцу на работу. Александр Филаретович встречал его, коренастый, копченый.

Крепко хлопал сына по спине и говорил:

«Учись, Сашка!»

Друзья отца, такие же железнодорожники, как он, скалили зубы, смеялись. Но Александр не обижался.

Он учился у них жить.

Гремели составы, звякали буфера, надсадно кричали паровозы. Пахло мазутом, углем и тем особым, колдовским запахом, который рождает дорога.

Мальчик провожал сверкающие поезда и мечтал о далеких городах, обозначенных на белых эмалевых табличках вагонов.

Думал ли он, что ему доведется объехать Россию, Европу, Америку?

Стонут рельсы. Лязгают колеса на стыках, пронзительно визжат тормоза. Саша прислушивается к голосам стали и железа. Он рано привык чутко слушать, зорко видеть, а главное, сердцем, душой ощущать состояние, обстановку, время. Его влекли строгие ритмы металлических конструкций, тонкие, рейсфедер-ные паутины проводов, тяжелые корпуса паровозов.

Ночной пейзаж.

Каких только людей не встретишь на перроне!

До чего они не похожи друг на друга!

Вот проходит состав на фронт- Из вагонов высыпают солдаты. Пахнет махоркой, сапогами. Гремят котелки. Шум и гам.

Или курьерский. «Чистая публика», невзирая ни на что, едет отдыхать на юг. Носильщики снуют. Степенно выходит начальник станции. Около спальных вагонов обязательно генерал, изящные дамы. Еле слышный запах духов. Невнятный говор.

Другой мир…

Сколько поездов — столько разных людей со своими заботами, со своим единственным обликом, силуэтом, походкой!

Перед глазами юноши мелькали теплушки, набитые мешочниками, и санитарные поезда.

Позже он увидит платформы с тачанками и ржущими конями, бронепоезда в ярких лозунгах.

Сам двадцатый век, громыхая и набирая скорость, проносился перед Александром Дейнекой.

И он пытливо запоминал, примечал заметы времени.

Спустя много лет он будет с благодарностью вспоминать эту школу и своих учителей — машинистов, сцепщиков, мастеров, — веселых, порою грубоватых. Он на всю жизнь научится ценить руки, строящие дома, заставляющие бежать поезда, летать самолеты. Он навсегда полюбит труд.

И когда вечер зажигал яркие огни семафоров, отец и сын шли домой.

Отец — плотный, широкоплечий, в черной фуражке и черной толстовке.

Сын — стройный, русоголовый, немного застенчивый, похожий на мать.

Курск встречал их ветром, горьким и теплым. Навстречу чинно шли пары — девушки в белом и парни в пиджаках, лихо наброшенных на плечи. Скрипели калитки. Хлопали ставни. Пахло дымом. На скамейках у ворот судачили старики. В садах пели птицы. Город жил своей жизнью, нераспознанной, таинственной.

Мать накрывала в садике ужин. Лампа на столе мигала и превращала все знакомое в сказочное и новое. И когда дом засыпал, Саша вспоминал дневные встречи и рисовал. Скоро рисунков стало так много, что их заметили старшие. И не за горами будет день, когда плачущая мать проводит пятнадцатилетнего сына «учиться на художника».

В обеденный перерыв в Донбассе.

Шла война. Это был 1914 год…

Прошли годы…

Пляшут фонари, мечутся оранжевые тени на синем снегу. Над Москвой лиловое марево, и оттуда хлещет мокрый мартовский снег. Шумная ватага молодежи шагает сквозь непогоду. Позади прокуренный зал, громкие речи, слова, слова.

Их ждет нетопленое общежитие, пайка хлеба, остывший кипяток. Но им все нипочем.

Вхутемасовцы — народ горячий. Только что окончен диспут «Революция и Рафаэль», и ребята, невзирая на вьюгу и метель, продолжают спор.

Один из них, худой парень без шапки, с гривой рыжих волос, декламирует стихи модного поэта:

Слова тонут в вое ветра, хлопья снега слепят глаза.