…Об этом наверняка знала только ее ПАРФЮМЕРША.

Эджимиер

Эджмиер — это не больница и не респектабельный курорт, но его посетители после нескольких месяцев, проведенных в номерах люкс, обитых толстыми коврами, в окружении донельзя внимательного персонала, начинали обычно чувствовать себя значительно лучше и впоследствии приезжали снова.

Доктор Корбин содержал в различных уголках страны четыре таких санатория для богатых, психически больных людей. Кингмен было выслал за Энн свой личный самолет "Гольфстрим III", чтобы побыстрее переправить жену в реабилитационный центр у подножья Голубых гор, но Вирджиния отвергла столь экстравагантное проявление заботы и отвезла дочь к месту назначения на "линкольне", за рулем которого сидел Хук.

— Вы все еще любите его? — спросил доктор Корбин свою пациентку.

— Люблю ли я еще Кингмена Беддла? — механически повторила она его вопрос, как будто в состоянии полной прострации. Энн лежала, растянувшись на обтянутом вощеным ситцем лежаке, в собственном уединенном солярии. Ее кожа была все еще столь неестественно бледной, что прямо-таки просвечивала в ярких лучах солнца, веселым потоком лившихся в комнату, а через ее исхудавшую ладонь, казалось, можно было видеть на просвет силуэты предметов.

— Как можно любить то, что пожирает тебя? — Она закрыла лицо ладонями. Запястья все еще были перевязаны, и раны до сих пор мучительно болели. Прошел месяц с тех пор, как ее вынули из-под капельницы в больнице и перевезли в Эджмиер, и сейчас Кингмен оплачивал доктору Корбину ее пребывание здесь.

— Он звонит каждый день, чтоб вы знали, — заметил доктор Корбин, выбивая трубку о край стола.

— Вероятно, хочет убедиться, что его деньги тратятся по назначению, — сказала Энн, сев и прижав коленки к груди. — Я не могу жить в его мире, вы же понимаете. Он кружится, кружится вокруг меня, и я никак не могу определить свое место в нем. Я как Алиса в Стране Чудес. Мне нужно очень-очень быстро бежать для того, чтобы просто остаться на том же самом месте, а ЕГО шаг с каждым днем все шире, шире, я не поспеваю… ну, да вы знаете. Мне начинает казаться, что он вот-вот закрутится, как ураган или тайфун, чтобы опустошить весь город, все побережье, а затем улетит в открытый океан и только там затихнет, как это обычно бывает с ураганами.

— Интересное сравнение, Энн.

— Он, кажется, никогда не устает и не взрослеет, — продолжала она. — Он не может дочитать книжку до конца, как вы знаете. Он совершенно не может сосредоточиться хоть на чем-нибудь. Джойс Ройс обнаружила это и заказала для него особый пульт. Когда он смотрит телевизор — вы этого себе представить даже не можете, — перед ним консоль с четырьмя экранами и он смотрит сразу на все четыре. Глаза так и бегают от одного к другому, от одного к другому. Он хочет все сразу. Он как самый голодный в мире мальчишка, я таких просто больше не встречала.

— Энн, вы осознаете, что с тех пор, как к вам вернулось сознание, вы не говорите ни о ком другом, кроме Кингмена? Неужели вам совсем не интересно, что с вашей дочерью, как она перенесла все эти потрясения?

— Энн II — юная девушка. У нее еще крепкая, неизношенная нервная система. У меня нет. — Она произнесла это с экспрессией, неожиданной для человека, потерявшего половину крови и живущего последнее время на одних таблетках. — Я вообще не решила еще, хочу ли я жить дальше, чтоб вы знали.

Это звучало, как угроза в адрес доктора Корбина. Даже здесь Энн грезился легкий аромат первоклассных кубинских сигар из кедровой сигарницы, которую Кингмен держал у кровати, острый вкус тонкого вина "Марго" на его губах, вкус, от которого захватывало дух. И это несмотря на то, что она считала Кингмена Беддла одним из самых мерзких подонков, известных ей из истории, из тех негодяев, что промышляли среди прекрасного пола: Синяя Борода, Маркиз де Сад, а что до Бостонского Удушителя — так тот вообще мог приходиться ему двоюродным братом. "Оба пользовались для своих целей доверчивостью женщин, что само по себе — грех", — подумала она мрачно. Он их использовал и доводил до того, что они сходили с ума, впадали в депрессию, замыкались в себе, надламывались и душа их умирала тихо и незаметно для всего мира.

— Я чувствую, что часть меня уже умерла. Для меня всякий раз неожиданность, что утром я вновь просыпаюсь. — Голос Энн был еле слышен.

Доктор Корбин потер локоть и покрутил в руках трубку. Он был профессионально сосредоточен, но изнутри его грызла мысль, что надо принять еще десяток пациентов, прежде чем утром вылететь обратно в Нью-Йорк, в свой офис. Затем на деле предстоит выкроить время для пациентов в трех остальных санаториях, которые тоже были его собственностью: в Инглвуде, штат Нью-Джерси, Лейк-Форесте, штат Иллинойс, и еще в одном на Виргинских островах. Кингмен был его спонсором и фактически совладельцем санаториев в Инглвуде, на Виргинских островах, да и в Эджмиере тоже. Корбин лечил и ублажал богачей и знаменитостей, тронувшихся умом, и делал это вот уже тридцать лет. Он придумал эти центры, когда пациентов расплодилось слишком много — они жили теперь по всей стране. Эту идею подсказал ему Кингмен, и он же дал под нее несколько миллионов. Он был негласным партнером Корбина вот уже почти пять лет; Энн стала пациенткой славного доктора, как минимум, годом раньше. Доктор Корбин считал Кингмена Беддла финансовым гением, а гении всегда экстравагантны, ну, а если учесть, что Кингмен бывал груб сверх всякой меры, то, естественно, свести кого-нибудь с ума для него труда не представляло.

— Вы любите себя, Энн?

— Люблю ли я себя? — повторила она вопрос. Голос у нее то креп, то почти исчезал. — Люблю ли я себя? Можно ли любить себя, если тебя вообще никто не любит? Возможно ли такое в принципе? Или если у вас просто нет своего "я"? Думаю, я затерялась где-то в глубинах кингменовского "я".

Корбин нахмурился — первый раз за все время беседы. Затеряться в кингменовском "я" — крайне опасная ситуация для такой слабой, хрупкой женщины.

— Бросьте, Энн, у вас на редкость милое и очень талантливое "я". — Доктор Корбин черкнул в блокноте: доктору Кронски — завершить курс интенсивной терапии и устроить ежедневные прогулки по парку. Может быть, ей будет полезно присоединиться к одной из групп, слушающих птичье пение? Его боязливые пациенты там обычно начинали чувствовать себя лучше — им казалось, будто у них появились друзья или просто сочувствующие им. Правда, многие предпочитали оставаться в уединении, замыкаясь в болезненной безымянности.