Он лечил таких милых, впечатлительных "психов" во всех своих пансионатах. Однако Беддл позвонил ему и сказал, что хочет поместить Энн именно сюда, в Эджмиер, обслуживающий обитателей Вашингтона, заработавших нервное расстройство в стенах Белого Дома. Наполняемость Инглвуда, где в основном лечились богатые бизнесмены Нью-Йорка, была таким же верным барометром финансового климата на Уолл-стрит, как и индекс уровня жизни и бедности.

Самоубийства среди богачей бесили его. Трудно было проникнуться симпатией к персоне, пожелавшей оказаться мертвой. В таких случаях он, конечно, отдавал им весь свой профессионализм, но уж насчет расположения — увольте!

— Что ж, может быть, вы поступили совершенно правильно, подписав сегодня утром все бумаги о разводе. Теперь вы будете свободны. — Он раскурил трубку. — Кингмен этого не хотел, я знаю.

— Не хотел? — Энн была озадачена.

Не далее как этим утром дядя Сайрус и еще какие-то джентльмены принесли ей эти бумаги. Энн взглянула через большое окно на горное озеро со скользящими по его гладкой холодной поверхности лебедями. Ей очень приятно было смотреть на все это, слушать гусиный гогот и хлопанье крыльев. Эджмиер был истинным заповедником, и для дикой жизни тоже.

— Нет, — сказала она спокойно. — Уверена, именно этого он и хотел. Я ведь не могу делать то, что ему нужно. — Голос у нее вновь осел. — То, что ему хочется.

— А что вы хотите, Энн?

— Чтобы меня оставили в покое. — И ее взгляд снова устремился в окно, в безмятежность дубов и сосен, в ласкающую дымку, за которой виднелись зелено-пурпурные горы.

В замкнутом и жестоком мире шестнадцатилетних девочек-подростков, ограниченном стенами школы-интерната, новая ученица, прибывшая в середине года, стала главным предметом для шуток и издевательств. Энн-Другая Беддл, дочь Кингмена Беддла, стала у них кем-то вроде шута. К несчастью, она пришла в эту элитарную школу под своей фамилией.

Робкая, застенчивая, к тому же страдающая ожирением, она ненавидела и свою фамилию, и эту школу. С глубоко посаженными отцовскими серыми исступленными глазами, сразу обращающими на себя внимание, на бледном, по-матерински тонко очерченном лице, она была похожа на раненого олененка, готового в любую минуту сорваться с места и бежать прочь.

Об этой не уверенной в себе и немного пришибленной девочке судачили в курилке учительницы, а в столовой во время обеда она становилась предметом самых безжалостных и грубых выходок и шуточек со стороны подлых девиц-одноклассниц, регулярно читавших колонку Сьюки. Правда, особенно хорошенькие девочки, наоборот, завидовали ей, даже подлизывались: они мечтали заполучить автограф Флинг и надеялись, что у новенькой есть прямой выход на их кумира. Но после общения с поклонницами Флинг Другая еще сильнее хотела домой. Она вновь пропустила обед, притворившись усталой, и теперь в своей комнате рыдала во весь голос. Прямо напротив нее, над кроватью соседки по комнате Тэксн, висел громадный плакат с изображением отцовской подружки. На нем смеющаяся Флинг плясала в ярко-желтом бикини, бултыхая стройными золотистыми ногами в морской воде.

— Ненавижутебя! И отцатоже! — сквозь всхлипывания сказала Энн II плакату, как будто тот мог услышать ее. Такие плакаты висели практически по всей общаге. Рекламный плакатище с изображением великолепной манекенщицы, повешенный здесь по настоянию соседки по комнате, явно забивал маленький, элегантный, выполненный с большим вкусом фотопортрет матери в овальной эмалированной рамке фирмы Картье: у Энн здесь был ее обычный, исполненный достоинства и несколько отстраненный вид. Другая заколотила маленькими, детскими кулачками по кровати и уткнулась лицом в подушку.

После первых, мучительных дней в этой школе, когда она отчаянно тосковала по дому, Другая твердо усвоила, что открытое проявление страха и горя лишь раззадоривает сверстниц, делая травлю совершенно непереносимой. И она научилась высокомерно-презрительно поджимать губы — манера, блестяще применяемая женщинами из рода Рендольфов, научилась держать свои чувства под контролем, создавать вокруг себя атмосферу холодного отчуждения, непроницаемой стеной отгораживаясь от всех, кто пытался сделать ей больно. Поэтому и плакала она, только когда была одна.

Еда — не страшно; все, что она не съела сейчас, она с лихвой возместит попозже, а пока, зарывшись головой в подушку, она рыдала и рыдала. Когда Банни Тэксн вприпрыжку вбежала в комнату из столовой, на ходу бросив клюшку для травяного хоккея на свою незастеленную кровать, опухшее лицо Другой все было сплошь в красных пятнах.

— Черт! Другая, что с тобой? — искренне ужаснулась соседка, Банни Смитберг Тэксн из Виннетки, штат Иллинойс. — У тебя что, аллергия? — разинула она от изумления рот. — Может быть, позвать воспитательницу?

Всеми пятью футами восемью дюймами своего роста она склонилась над толстой соседкой-коротышкой, вглядываясь в ее опухшее лицо.

Банни играла правой крайней в школьной команде по хоккею на траве, и Флинг была ее идолом. Благодаря ей комната насквозь провоняла дезодорантом "ФЛИНГ!", а по вечерам Банни в нижнем хлопчатобумажном белье (в пояс была вшита метка с ее именем) стояла под плакатом с изображением своей любимицы и принимала различные позы и требовала от Другой, чтобы та подтвердила ее сходство с оригиналом.