— Но у тебя нет причин переживать, родная. Ты записана в метрике как Меллорс. Просто ты должна знать правду. Уверена, ты радуешься, что мы с отцом так горячо любим друг друга. Тебе вовсе не стоит расстраиваться из-за того, что ты родилась до нашей свадьбы. Ведь ты у меня умница и наверняка не чувствуешь себя рабой условностей. Мы с отцом надеемся, что наша единственная дочь вырастет свободной от всех глупых предрассудков.

Конни не услышала от дочери ни единого упрека. Девочка была потрясена до глубины души, к тому же ее охватил жгучий стыд. Она и сейчас еще не избавилась от ощущения стыда. Она боялась идти к святому причастию, потому что чувствовала себя нечистой.

С тех пор Клэр уже не испытывала к родителям прежней любви. Ей вдруг стало казаться, что они отличаются от всех остальных людей. Она даже начала их стыдиться.

Она часто слышала, как родители говорят о Рагби и той маленькой сторожке егеря, которую считают чуть ли не храмом их любви. Стоило им завести разговор на эту тему, и Клэр уходила к себе.

Меллорсы каждый год отмечали день своей свадьбы, и Клэр всегда пыталась избежать этого торжества. У нее язык не поворачивался поздравлять родителей и желать им счастья. Даже сейчас, когда Клэр стала совсем взрослой и поняла, что быть незаконнорожденной не такой уж и страшный грех, она испытывала отвращение к прошлому родителей.

С таким настроением она и ехала сейчас в «Лебединую долину».

Оливер Меллорс вошел в большую спальню, где стояла большая кровать. Минуло пятнадцать лет с тех пор, как они купили «Лебединую долину», и Оливер был очень доволен тем, как сложилась его жизнь. Конни с молодой Марлин только что закончили стелить постель. Миссис Дженкинс, жена садовника, прибиралась в нижней гостиной.

Вчера днем Меллорс задумал повезти Конни на прогулку в ознаменование годовщины их свадьбы, но неожиданно заболел один из самых породистых быков, и ему пришлось почти целый день провести в хлеву на пару с ветеринаром. Слава Богу, хоть к ужину удалось освободиться. Оливер был несказанно рад, что приехала дочка. Такой сюрприз для них с Конни. Он весь вечер молча наблюдал за Клэр, недоумевая, почему девочка так тиха и даже грустна. В свой прошлый приезд она согрела его сердце каким-то особым дружелюбием, а сейчас явно чем-то подавлена. Меллорс знал, Клэр подвержена этим приступам странного отчуждения, и в такие моменты ее надо оставлять в покое. Когда он был мальчишкой, его тоже часто грызла тоска. Уж не говоря о годах жизни с первой женой, Бертой. То был сущий ад, а не жизнь.

Сегодня, в это солнечное по-летнему теплое воскресное утро, Меллорс сполна наслаждался жизнью. Все казалось таким значительным и прекрасным. Сараи, конюшни и прочие фермерские постройки напоминали об упитанных коровах, пасущихся на сочном лугу. Спальня с низким потолком, оштукатуренными стенами, чистыми сине-белыми занавесками, которые Конни повесила совсем недавно, с навощенным, покрытым толстыми половиками полом дышала уютом и покоем. Меллорс любил птиц, и над старомодным камином в викторианском стиле висела большая картина Питера Скотта «Птицы» — рождественский подарок Конни. На дубовом комоде, где хранились его вещи, стояла большая фотография в рамке — Конни с новорожденным ягненком на руках, смотрит прямо на него и улыбается сквозь свисающие со лба пряди волос. Меллорс не признавал студийных фотографий, ибо на них человеческое лицо напоминает скорее маску. А вот на этой, любительской, была именно она, женщина, которую он страстно любит вот уже двадцать один год.

На туалетном столике Конни две фотографии в двойной раме. На одной муж с ясеневой палкой в руке — он почти всегда берет эту палку, обходя свои угодья. Снимок сделали несколько лет назад, когда у мистера Меллорса было побольше волос, да и выглядел он моложе, чем сейчас; на другой Клэр-ребенок, хорошенький, пухленький, здоровенький. Все, кто бывал у Меллорсов, восхищались чудесной малышкой на фотографии — воистину само воплощение веселья и жизнерадостности. Приступы хандры стали проявляться уже в подростковом возрасте.

Конни сидела на широкой кровати и надевала туфли, которые Оливер только что вычистил. Это были добротные коричневые ботинки, и она предпочитала их другой обуви. Разумеется, если было не очень грязно, в противном случае приходилось надевать резиновые сапоги. Меллорс смотрел на жену своим зорким цепким взглядом. Таким взглядом он смотрел только на нее, егоженщину. Она очень нравилась ему в этой твидовой юбке и синем свитере, который обрисовывал полную грудь Конни и выгодно оттенял ее большие синие глаза. С современной точки зрения, думал он, эту женщину не назовешь элегантной, однако ее румяные щеки, все еще густые и роскошные волосы и полная белая шея были в его глазах самим воплощением женственности и красоты.

— Машина у порога, любовь моя, — сказал он.

Она с улыбкой встала и отбросила со лба растрепавшиеся пряди волос.

— Ух! Стоит нагнуться, как я начинаю задыхаться. Клэр считает, мне стоит сесть на диету.

— Я люблю тебя такой, какая ты есть, моя родная.

— Сегодня ночью нам было так хорошо, — прошептала она. — Мы по-настоящему отпраздновали восемнадцатую годовщину нашей семейной жизни и двадцать первую нашей любви.

— Было ничуть не хуже чем тогда, в нашем маленьком домике, помнишь?

— С тобой везде хорошо. — Конни наморщила лоб и спросила: — Как ты думаешь, мы с тобой уникальные в своем роде или же есть другие пары нашего возраста, которые наслаждаются в постели как молодые?

— Не знаю и знать не хочу про других.

— О, это так на тебя похоже, родной. С самого первого дня для тебя не существовало никого, кроме нас и нашей любви.

Меллорс задумчиво посмотрел на свою жену и пригладил указательным пальцем усы.

— Если мужчина и женщина составляют одно целое, как мы с тобой, никто им больше не нужен. Бывает, мне даже не хочется, чтобы приезжала наша бедная девонька.