– Чего делать будем, Гриша? – затравленно спросил Батыров. – Мне предлагают должность в Кирове, с повышением.

– А мне – в Подмосковье, тоже с повышением. Ты согласился?

– А куда деваться-то? Откажусь – сгноят. Припомнят, что мои родители – переселенные крымские татары.

– Я тоже согласился. У меня шестеро детей, а живем в двух комнатах в коммуналке, друг у друга на головах.

– Да разве в этом дело? – грустно сказал эксперт.

– А в чем?

– В том, что нам с тобой ничего не предлагают. Нам приказывают. Квартиры и должности – это уж так, для благородства, от широты души. Нам приказывают сфальсифицировать уголовное дело и убирают с глаз подальше.

А мы с тобой совершаем преступление.

– Ну что ты, Рашид, – заволновался Смеляков, – какое же тут преступление? Никто не пострадает. Еремина – убийца, это очевидно, да она и сама не отрицает. От нас только хотят, чтобы свидетели, которые были у нее в квартире в момент убийства, в деле не фигурировали. Ну и ладно, пусть их не будет. Кому от этого плохо? Хорошие мальчики, студенты, случайно оказались дома у Ереминой, так это дело молодое, с кем не бывает. Они в таком институте учатся! Если там только узнают, что они пьянствовали вместе с проституткой-алкоголичкой, их сразу же исключат, из комсомола выгонят, – и прощай, карьера. Зачем же ребятам жизнь портить из-за ерунды?

– Может быть, ты и прав, – сухо ответил Батыров. – Что от меня требуется?

– Протокол осмотра места происшествия, – быстро ответил следователь.

– Чтобы никаких следов пребывания в квартире лишних людей. Только Еремина и потерпевший.

– А девочка, дочка Ереминой?

– Девочку оставь. Все знают, что она там была.

Уголовное дело забрали в прокуратуру, а Смеляков и Батыров благополучно разъехались, один – в Подмосковье, другой – в Киров. Григорий Федорович вышел на пенсию четыре года назад. Шестеро его детей давно выросли, обосновались в Москве, обзавелись семьями. Трое сыновей занялись бизнесом. Тогда и решили продать четырехкомнатную квартиру и построить отцу роскошный дом, где ему, недавно овдовевшему, будет уютно и удобно и куда можно приезжать с семьями и друзьями поплавать в озере, покататься на лыжах, попариться в бане и вообще как следует отдохнуть.

Григорий Федорович против такого решения не возражал, наоборот, обрадовался, что сможет на старости лет воплотить в жизнь свою давнюю мечту о доме с камином, библиотекой, креслом-качалкой и большими собаками, благо денег у сыновей-бизнесменов было много. Обустроив по собственному усмотрению и вкусу дом и насладившись комфортом и покоем, Смеляков решил попробовать себя в литературе. Это было еще одной его заветной мечтой.

Написал сначала несколько документальных очерков, как говорится, расписался, а потом замахнулся на повесть, в которой изложил то самое дело Тамары Ереминой. Написал так, как было на самом деле.

– А на самом деле в кухне на стене было вот это?

Настя протянула ему рисунок, сделанный Карташовым со слов Вики. Смеляков кивнул.

– Где же все-таки опубликовали мою повесть?

– Боюсь, что нигде, Григорий Федорович.

– Значит, вы прочли рукопись в редакции?

– Нет, вашу рукопись я не читала.

Смеляков впился в нее тревожным и подозрительным взглядом.

– Тогда как вы узнали?

– Прежде чем я отвечу, позвольте, я кое-что прочту вслух.

Она достала из сумки "Сонату смерти", предусмотрительно обернутую бумагой, чтобы скрыть рисунок на обложке, открыла в том месте, где лежала одна из многочисленных закладок, и начала переводить с листа. Прочтя два абзаца, она подняла глаза на Смелякова.

– Нравится?

– Что это? – с ужасом спросил он. – Откуда вы это взяли? Это же мое, из моей повести. Вид из окна моего служебного кабинета. На обшарпанной стене дома огромный транспарант "Слава КПСС". А под ним мальчишки-хулиганы нарисовали свастику. И под всем этим художеством каждую субботу валялся один и тот же пьяный, которого потом забирали в вытрезвитель. Это ведь нельзя случайно придумать, правда?

– Послушайте еще.

Она открыла книгу в другом месте и перевела еще отрывок.

– Я ничего не понимаю. Мистика какая-то. Имена другие, в целом все другое, но детали, сравнения, даже отдельные фразы – мои, я могу поклясться.

– Куда вы отдали свою рукопись?

– В журнал "Космос".

– Кому конкретно?

– Сейчас я посмотрю, у меня координаты записаны.

Григорий Федорович открыл ящик письменного стола, порылся в нем и извлек визитную карточку.

– Вот, – он протянул карточку Насте. – Там на обороте от руки записано. Его фамилия Бондаренко. Когда я принес рукопись, он записал мой адрес, а я – его телефон. Он все искал, на чем записать свой номер, взял со стола чью-то визитку и на чистой стороне… Боже мой, да что с вами?

Сейчас, сейчас, – он стал суетливо рыться в карманах вязаной домашней кофты, – у меня где-то был нитроглицерин…

– Не надо, не беспокойтесь, – еле слышно сказала Настя, пряча визитку в сумку. Пальцы плохо слушались, замок не хотел открываться. – Уже все прошло. Здесь немного душно.

Хозяин проводил гостей до машины. Вдохнув сырой холодный воздух, Настя почувствовала себя лучше.

– Григорий Федорович, вам не страшно жить одному?

– Да нет, у меня собаки, ружье. И соседи близко.