Шрифт:
– Мертвый?! Но как же? Я же видела…
– Видела. – Старуха кивнула, а потом костлявым пальцем постучала Асе по лбу. – Вот и диво, что ты видела. Их обычно никто не видит, если только слышит. А ты вон какая прыткая! Даже зелье сонное тебя не взяло.
– Кого никто не видит? – Где-то в глубине души Ася уже все понимала, но отказывалась верить.
– Мертвых. – Гадюка с тихим шипением обвилась вокруг кисета, зыркнула на девушку желтым глазом. – Думала, это только мой крест, думала, других таких уже нет. – Старуха погладила гадюку по голове. – А ты тоже, выходит, зрячая.
– Он мертвый был, Алесь? Может, раненый только?
– Ты вочы [4] его видела? Живые то были вочы?
– А остальные? Там же еще были… Тени…
– Те тоже мертвые, только померли давно, потому и забыли, как выглядели до смерти, а этот твой… только вчера преставился, вот и помнит себя живым.
– Но не бывает же так! – крикнула Ася.
4
Вочы – глаза (белорус.).
– А ты не ори, девка! – зашипела старуха. – Молодая еще на меня орать.
– Но как же, бабушка? Почему? – Весь ее мир, все, во что она верила и чем жила, рухнул в одночасье из-за того, что разум искал и не находил взаимопонимания с сердцем. Разум твердил, что все это враки, а сердце просто знало.
– Места тут особенные. – Старуха щелкнула пальцами, и гадюка послушно перебралась ей на плечо. – Гиблые. Ты знаешь, сколько в дрыгве народу сгинуло? Много! Ненасытная она, все, что забрала, назад не отпускает.
– Что не отпускает? – спросила Ася холодеющими губами.
– Души людские. Все, кто в болоте помер, тут и остались. Да не то худо! Худо, что они к живым рвутся. А им к живым никак нельзя.
– Почему?
– Потому что! – Старуха хлопнула ладонью по столу, и гадюка на ее плече испуганно вздрогнула. – Ты и так много лишнего знаешь. Я б не рассказала, если бы ты сама не видела, отпустила бы…
– А так? – Сердце вдруг перестало биться от страха, а на память пришли сказки из детства, те, что про Бабу-ягу. Баба-яга тоже никого не отпускала, заманивала, кормила-поила…
– И так отпущу. – Старуха осклабилась в беззубой улыбке. – Только теперь тебе, дурехе, жить страшнее станет в разы. Ты теперь зрячая, а это тяжко. Уж можешь мне поверить. – В рассветной мути затянутые бельмами глаза зловеще блеснули, и Ася испуганно поежилась. – Они тебя теперь искать станут, просить будут…
– Кто?..
– Мертвые. Те, что заблукали [5] на болоте.
– А просить о чем?
5
Заблукали – заблудились (белорус.).
– Так о разном… – Старуха пожала плечами. – Кому весточку надо на этот свет передать, кому из ее власти вырваться.
– Из чьей власти? Вы про что, бабушка?
– Я про Морочь, – сказала старуха таким тоном, словно это все объясняло. На самом деле не объясняло ничего…
– А можно вырваться? – спросила Ася, прогоняя из памяти мертвые глаза Алеся.
– Можно. Только ты им в том не помощница.
– А вы – помощница?
– Я? – Старуха снова усмехнулась. – Я Шептуха. Я не только вижу, но еще и разговариваю. Со всеми: и с мертвыми, и с Морочью…
– С Морочью зачем?
– Больно много ты, девка, вопросов задаешь. – Старуха покачала головой. – Ты давай-ка не рассиживайся, а в обратный путь собирайся. Как рассветет окончательно, так и пойдешь. Да не бойся, днем они смирные, спят да на солнышке греются.
– Кто?
– Змеи.
– А при чем тут змеи?..
– Так откуда ж мне знать? – Бабка Шептуха встала из-за стола. – Я их с детства в змеином обличье вижу.
– Да кого же?! Что вы, бабушка, все загадками говорите?!
– Это не я, милая, загадками говорю. Это ты еще многого не понимаешь. Ты просто запомни, что тревожить их не нужно. Если увидишь, стороной обходи. Или утекай, если по-другому никак не выйдет. Навредить они тебе не навредят, но напужать могут.