Ася ничего не понимала. Чем дольше слушала весь этот бред про заблудившихся мертвецов, змей и непонятную Морочь, тем крепче утверждалась в мысли, что старуха сошла с ума. Может, от старости, а может, от одиночества. Это же страшно – вот так жить посреди болота. Наверное, с ней просто не нужно спорить, а нужно соглашаться со всем сказанным. А еще лучше – уйти из этого гиблого места как можно быстрее. Самой уйти и летчика увести…

– Он до ночи не проснется. – Старуха словно читала ее мысли. А может, и читала. – Ему спать нужно, чтобы силы вернулись, а ты иди.

До ночи не проснется? Но как же его оставить, беспомощного, с этой сумасшедшей?!

– Может, мы с ним завтра вместе уйдем? – спросила Ася.

– Сегодня! – отрезала старуха. – Ты, девка, уйдешь сегодня. И не бойся, все с твоим товарищем хорошо будет, я его на ноги поставлю. Обещаю.

– А потом что?

– А потом видно будет. – Гадюка высунула раздвоенный язык, провела им по шершавой старушечьей щеке, точно соглашаясь с решением хозяйки. – Собирайся уже! Времени у тебя мало.

– Я попрощаюсь с ним, можно? – Ася подошла к лежащему на полатях Алексею, провела ладонью по курчавым волосам.

– А что прощаться-то? Не слышит он тебя сейчас. Иди уж, непутевая. Вот, в пути поешь. – Хозяйка сунула ей в руки узелок, потом на мгновение задумалась и взяла со стола кисет. – И вот это возьми. Может, не пригодится, но нехай будет.

– Что это? – Кисет оказался тяжелый, едва ли не тяжелее узелка с провизией.

– Соль. Заговоренная. Когда туман, они всегда лютовать начинают. Не обычные, такие, как твой Алесь, а другие. Те, кто давно здесь, кто уже себя не помнит и меня почти не слышит. Они опасные самые, они ее дети.

– Чьи?

– Морочи. Иди, девка! – Старуха с силой вытолкнула Асю за порог избушки. – Как туман упадет, сыпь соль.

– Куда? Куда сыпать-то?

– На себя сыпь, вокруг себя… Если успеешь. – Почерневшая от времени и сырости дверь с грохотом захлопнулась у Аси за спиной, отсекая бормотание старухи.

Девушка постояла в нерешительности у избушки и, только лишь сделав шаг прочь, вдруг подумала, что не знает обратного пути. Не дала ей Баба-яга заветного клубочка…

Под ногами послышалось шипение, Ася испуганно взвизгнула, но тут же успокоилась, каким-то особенным чутьем узнав в свернувшейся на тропке гадюке свою недавнюю знакомую.

– За тобой идти? – спросила она шепотом.

Вместо ответа гадюка лишь дернула хвостом и скрылась в зарослях хмызняка [6] .

Чувствуя себя окончательно заблудившейся в сказке, Ася двинулась следом.

– Привет! – Матвей аккуратно закрыл за собой дверь и остановился перед сидящей за столом пациенткой.

Сегодня она выглядела хорошо, намного лучше обычного. А может, это оттого, что ее криво обрезанная челка уже отросла и прическа больше не напоминала так сильно прическу Жанны д’Арк. Да и лицом девчонка явно посветлела. Не в том смысле, что стала румяной и цветущей, просто давешняя болезненная худоба сделалась чуть менее заметной, и черные круги под глазами уже не выделялись на бледном лице контрастной маской, и взгляд… Всматриваясь в лицо пациентки из палаты номер четырнадцать, Матвей вздрогнул. Теперь, когда их разделяло всего каких-то полметра, он отчетливо понимал, что взгляд у нее осознанный. Ну, может, не совершенно, а почти, но ведь это же явный прогресс! Неужто помогла арт-терапия!

– Кто вы? – спросила девчонка низким, чуть надтреснутым голосом и облизала пересохшие губы.

– Я Матвей, санитар. А вы? – Он хотел спросить, знает ли она, как ее зовут, но посчитал это лишним. Незачем травмировать ее и без того хрупкую психику.

– Алена… – Пациентка протянула ему узкую, выпачканную в желтой краске ладошку. – Алена Михайловна. У вас красивый парфюм, я его помню.

Она помнит его парфюм? Как?! Матвей растерялся до такой степени, что не нашелся что ответить. Да ей, похоже, и не нужен был ответ. Она всматривалась в его лицо своими невообразимо яркими сине-зелеными глазами точно так же, как всего пару секунд назад всматривался в ее лицо он сам.

– Как вы себя чувствуете, Алена Михайловна? – спросил Матвей, чтобы положить конец этому пристрастному разглядыванию. Впрочем, его и в самом деле очень интересовало состояние ее здоровья.

– Плохо. – Девчонка посмотрела сначала на свои ладони, потом на окно, залепленное полупрозрачными крылышками мотыльков, и лицо ее исказилось неподдельным и всепоглощающим страхом, таким сильным, что волна от него докатилась и до Матвея. – Что это? – Тонкий палец вздрогнул, указывая на окно.

– Бабочки, – ответил Матвей таким тоном, словно подобный декор стекол был в больнице обычным делом. – Ночные бабочки. Летели на свет и… не долетели.