С рассветом крылатая голодная свора ворон и сорок несётся в город и разлетается по дорогам, отвалам и помойкам.

Однажды в конце зимы на утреннем рассвете город утонул в густом молочном тумане. Машины и трамваи с включёнными фарами тихим ходом пробирались по улицам, на другой стороне которых не было видно даже очертания домов. В это время охотовед со своим другом, сотрудником зоопарка Андреем Васильевичем Синявским, стояли около клеток с хищниками. Перед ними на льду пруда едва виднелась в тумане фигура работницы на льду. Она сыпала корм в кормушки лебедям, которые стояли по краю большой проруби.

Хлопнула калитка в заборчике пруда, захрустели быстрые шаги по снегу, и работница растворилась в тумане. Только долго ещё поскрипывали её вёдра на аллее. И вдруг прямо на кормушку опустилась ворона. Одна за другой эти нахлебницы зоопарка с шумом пикировали с большой высоты, пробивая туман не только над зоопарком или даже прудом, а точно над кормушками!

Это было настолько поразительно и необъяснимо, что Синявский и охотовед переглянулись и с удивлением продолжали смотреть, как всё больше ворон и сорок «выпадало» из тумана над кормушками лебедей — вслепую, но. с удивительной точностью.

Когда они шли в лабораторию, чтобы записать в дневнике это наблюдение, Синявский рассказал, что рано весной он увидал в саду под окном удода. Кивая хохлатой головкой, птичка бегала по оттаявшей земле так озабоченно, словно что-то потеряла. Конечно, удод искал насекомых. Но дело это было явно не лёгкое: земля только ещё начинала оттаивать и проталин было мало. Почему-то удоды прилетают необычайно рано. Оставив грязные следы на снегу, удод перебежал с одной проталины на другую и опять засновал в разные стороны. Но вот птичка остановилась и энергично начала копать землю своим длинным «Куликовым» клювом. Удод вертелся, забегал с разных сторон над ямкой, которая углублялась очень медленно, и наконец затолкал клюв в землю по самые глаза. С трудом он извлёк на поверхность белую личинку жука и с жадностью съел её.

Как удод «узнал», что именно здесь, под землёй, лежит личинка жука, — ведь она не делает выходов на поверхность, а обоняние у птиц в зачаточном состоянии?

Прошло уже много лет, а охотовед так и не мог ответить на этот вопрос.

Мой спутник, лесник Казакпай, непрерывно мурлыкал нескончаемую песенку. Вдруг он на полуслове оборвал пение и стал к чему-то приглядываться, повернувшись в седле и заслоняя рукой глаза от солнца. Я тоже посмотрел туда и невольно придержал коня. От реки Или к горам ехал старик на сером ишаке и гнал каких-то крупных пёстрых птиц. Больше всего они походили на гусей; но что им было делать в пустыне, вдалеке от воды? Казакпай удивлённо проворчал:

— Ой, бой, что такое? Пошто чабан гусей в чуле' пасёт? [чуль — пустыня]

И в самом деле, большое стадо гусей медленно шло «пешком» по щебнистой пустыне от реки к горам, до которых было более десяти километров.

Мы подъехали ближе. Гуси, тяжело переваливаясь, шагали по щебню. Ноги их были обуты во что-то серое, толстое, как в валенки. Седой худенький старичок, сидя на ишаке, подгонял гусей прутом. Его длинные ноги в сандалиях на босу ногу были подогнуты, чтобы не волочились по земле. Несмотря на бронзовый загар морщинистого лица, нетрудно было понять, что это не казах, а русский.

— Пошто в чуле гусей пасёшь? — спросил Казакпай, поздоровавшись.

— Я не пасу, а гоню! — охотно ответил старичок, по-нижегородски говоря с ударением на «о».

— Зачем? — спросил я.

— Кузнечиков и кобылок там мильоны — до холодов на них гусей пасём. — И он показал на горы. —

А на реке осенями-то чем их кормить? Они ведь есть требуют. Вот, милые мои, и гоняем в горы каждую осень, — пояснил старик.

— А во што ты их обул? — спросил Казакпай.

— Это мы от дедов и отцов обучены, мил человек: сызмалетства приобыкли гонять гусей осенями самотопом на Нижегородскую ярмарку верстов за двести. Через корыто с дёгтем спервоначалу перегоняем и опосля сразу на песок. Он гусям лапы облепит, они и шагают, как в лаптях, а разве по щебню босиком прогонишь? Ну, а керосином опосля разуваем. Но, но, циля! — закричал старик, подгибая ноги и садясь на ишака.

При разговоре с нами он стоял над ишаком, держа его между ног. Гуси разлеглись было на щебне, но при окрике своего чабана дружно вскочили и зашагали по пустыне.

— Никогда не видел гусиного чабана, — сказал Казакпай, поворачивая коня.

Немного погодя он опять запел, раскачиваясь в такт шагам, и пел он, наверное, про гусей в «лаптях».

Вот уже третий день не спадал мороз.

Утром солнце взошло опять в туманной дымке — светило, но не грело. Я пошёл по дороге среди заиндевевших кустов и деревьев. Хотелось посмотреть, как переносят мороз птицы у нас, на юге Казахстана.

Снег звонко похрустывал под ногами и задолго предупреждал всех о моём приближении. Поэтому на дороге встречались только воробьи — пушистые шарики с палочками-хвостиками. Они поджимали то одну лапку, то другую и тяжело взлетали, когда я чуть не наступал на них.

Но свежих следов на снегу было много. Ночной жизни зайцев, горностаев и других зверьков мороз не мешал. Глубокий след косули подошёл к санной дороге и свернул на неё. Здесь добавились следы ещё трёх косуль, они долго шли по дороге, вероятно собирая клочки сена, сорванные ветками с возов. А затем следы косуль слились и ушли в кусты: животные шли гуськом, наступая точно след в след.