Она кивала почти нетерпеливо. Про Стейплза она поняла. Но пока что мне не удавалось выкрутиться.

— Я могла бы прийти позже, Долли. В любое время… в полночь. Для него ведь это слишком поздно, да?

— Ну да, конечно. Но… э-э…

— Ах, — вздохнула она.

— Так, погоди-ка, — сказал я. — Милая, ведь я пытаюсь тебе объяснить. Видишь ли, мне трудно найти для этого слова, но… э-э…

— Я понимаю, — сказала она.

Ну не мог я допустить, чтобы она так себя чувствовала. Я начинал ерзать от смущения, да и небезопасно это было. По крайней мере, сейчас. На этом этапе игры, когда Мона так ослабела, что почти не отбрасывала тени.

— Почему бы нам не сделать вот что? Давай-ка ты придешь около девяти, а я встречу тебя снаружи. Я скажу… в случае, если там кто-то будет… что мне надо купить сигарет, и встречу тебя в квартале от автомобильной свалки. На углу, возле аптеки.

— Ну… Если ты точно этого хочешь.

— Не то слово. Я просто соблюдаю осторожность, вот и все. Черт, детка, для меня нет ничего лучше, чем быть с тобой.

Я заставил Мону в это поверить. Потом сказал ей, как меня беспокоит, что она осталась без денег, и уж было полез в чемодан с образцами. Но спохватился и достал бумажник. Ни к чему ей знать, что добыча со мной. А то, при этих ее сомнениях, она могла бы взять и попросить свою долю прямо сейчас.

Я дал ей пять долларов из своих денег. Мы еще немного поговорили, а потом я отвез ее к автобусной остановке и там высадил.

В тот день мне уже не хотелось работать, но я все-таки кое-что поделал — только чтобы убить время. Я выручил двадцать долларов и присоединил к ним сорок из старухиного портфеля. Остаток дня я просто валял дурака; в шесть часов приехал отмечаться в магазин.

Стейплз был в порядке. Ну то есть не доставал меня. Через десять минут я уже вышел из магазина и отправился домой.

Платформы с гравием уже увезли, зато сегодня на запасном пути стояли три платформы угля. Одну из платформ поставили так, что она загораживала часть улицы и было непросто проехать. Наконец я протиснулся, поставил машину и вошел в дом.

Я позвал Джойс. Ее голос, донесшийся из спальни, был еле слышен. Я заглянул в нишу, где располагалась столовая.

Ужин был готов. Он стоял на столе, но я увидел только один прибор. Мой.

Я поставил чемодан, снял шляпу и пальто. Поколебавшись, все-таки пошел в спальню. Я остановился в дверях — казалось, мне не стоит туда заходить — и поглядел на Джойс.

Она лежала в постели, плотно укутанная в одеяло, но я все-таки заметил, что на ней ночная рубашка. Она лежала лицом к стене, а ко мне спиной и не повернулась, когда я вошел.

— Ты… — я откашлялся, — ты уж не заболела ли, милая?

Она не сразу ответила. Глухо пробормотала:

— Я неважно себя чувствую. Иди ешь свой ужин, пока он горячий, Долли.

— Так, черт возьми, — сказал я. — И где у тебя болит? В чем дело?

— Ешь свой ужин, — повторила она — на сей раз довольно твердо. — Мы поговорим позже.

— Что ж, ладно, — согласился я. — Позже так позже.

У меня почему-то не было особого аппетита, но я все же поел. Я ел медленно, не торопясь, а потом выпил три чашки кофе. И когда уже не смог вливать в себя кофе, я затеял дымить, прикуривая одну сигарету за другой.

Джойс позвала меня.

Я откликнулся:

— Да, я приду через минуту, милая.

Я потушил сигарету. Встал и пошел по коридору к спальне. Подошел к двери спальни. Но не мог заставить себя туда войти. Я крикнул:

— Б-бу… буду с тобой через минуту, детка!

Потом пошел в ванную и закрыл дверь.

Я огляделся, и у меня возникло ощущение, что раньше я здесь не бывал. Нет, ничего не изменилось, ничего здесь не произошло, а вот со мной что-то случилось. Все казалось странным, каким-то искривленным. Я потерялся в странном мире, где не было ничего знакомого, за что я мог бы ухватиться.

Ничего. Никого. Никого, с кем я мог бы поговорить, кому мог бы что-то объяснить.

Я сел на край ванны и закурил. Машинально затушил сигарету в раковине; затем встал, изорвал окурок в клочки и смыл их водой. Потом тщательно вымыл раковину, чтобы на ней не осталось ни пятнышка.

Я сел на унитаз и закурил еще одну сигарету. Мир вокруг казался странным, но за пределами ванной он был и того чуднее. Я мог сидеть и объяснять все самому себе, и, черт подери, все было ясно как божий день. Но я не мог объяснить ей.

Джойс позвала меня.

Я крикнул, что приду через минуту… и не двинулся с места.

Она снова позвала; я снова крикнул. Наконец она подошла к двери и постучала. И я крикнул: «Ради бога, что за спешка?» Тогда она повернула ручку и вошла.

Она плакала — так сильно и долго, что выглядела совсем зареванной. Теперь ее лицо осунулось, и на нем были заметны полоски от слез. Но глаза ее были чисты, а голос спокоен.