Решив поискать свежие новости для «Лейк ньюс», Джон поехал из Риджа через центр. Попав на садовую распродажу, он хотел потолкаться на торжище с местными.

Здесь говорили о пьесе, которую собирались ставить этой зимой в «Лейк-Генри плейере», о том, что библиотекарша продала в журнал «Янки» два своих стихотворения. Сама же она рассказала о кошке, которая недавно окотилась шестью котятами прямо за стеллажом с биографиями. Приближаясь к большой деревянной телеге, груженной тыквами, Джон услышал, что ждут небывалого урожая, но не успел даже сделать пометки в своем блокноте, как люди обратились с вопросами к нему.

— В газете писали, что она решила нанять адвоката, — сказал Альф Баззель, режиссер того самого предполагаемого спектакля, шестидесятилетний абориген Лейк-Генри и казначей Исторического общества. — Думаешь, телевидение будет подробно освещать судебное разбирательство?

— Понятия не имею, — ответил Джон.

— Не нравится мне все это, — сказал Альф Баззель, предоставив Джону самому решать, чем именно он недоволен: шумихой, что возникла вокруг Лили Блейк, или тем, что телевидение отвлечет зрителей от театра.

— Как же они узнали о ее заикании? — спросила у Джона Лейла Хиггинс, та самая сотрудница библиотеки, что писала стихи. Ей было за тридцать. В школе она училась на класс старше Лили и уже тогда слыла книжным червем. Сейчас Лейла была замужем, но не скрывала, что в юности вечно стояла на танцах у стеночки. Вспоминая о том времени, Лейла выглядела пришибленной. Вот и теперь, спрашивая о Лили, она словно смущалась чего-то.

— Должно быть, прочли в медицинской карте, — ответил Джон.

— Но как? Кто выдает такие документы кому попало?

Джон не знал и как раз собирался выяснить это.

— А может, об этом упоминалось в судебном деле.

— Но кто рискнул бы выдать такую информацию? — не унималась Лейла. Это Джон тоже собирался выяснить.

Тут заговорил владелец телеги с тыквой:

— Меня интересует, приедет ли она сюда. — Как и все прочие, он не пояснил, о ком идет речь. Ведь была лишь одна «она», о которой теперь толковал весь город. Джон тоже не стал прикидываться непонимающим.

Однако вопроса не было, а значит, незачем и отвечать. Радуясь возможности избежать лжи, он погладил крутой бок круглой тыквы:

— Какая красавица!

Запахи спелой тыквы, можжевельника и плодородной земли наполняли осенний воздух. Ради этого стоило задержаться, и Джон непременно так и поступил бы, но только не сейчас. Сунув блокнот в нагрудный карман своей фланелевой рубашки, он направился к центральному магазину, поскольку знал, что у Чарли обеденный перерыв.

Чарли Оуэнс, его сверстник, вырос в семье местных богачей, но в школе крепко дружил с Джоном, чем, конечно, заслужил такую же репутацию скверного мальчишки. Их любимым местом был Необитаемый Остров — крохотный клочок суши посреди озера. В двенадцать они приплывали сюда на лодке, чтобы курить марихуану, в тринадцать впервые напились именно здесь, а в четырнадцать один за другим расстались с невинностью. Помогла им в этом весьма доступная и очень толстая девица, которая была на два года старше их.

Чарли встал на праведный путь сразу же по возвращении из колледжа. Этому способствовали неудачи в семейном бизнесе и любовь одной женщины, полной разных идей, неуемной энергии и проектов по оживлению пришедшего в упадок бизнеса. Чарли стал продавцом в своем большом магазине, так как знал местных жителей и всегда находил подходящую тему для разговора. А Анетт взяла на себя ответственность за достойную встречу нового тысячелетия. Она отремонтировала бакалею, добавив отдел Деликатесов и собственную пекарню, усовершенствовала работу хозтоваров, а также открыла новый отдел «Все для рыбалки», привлекший в магазин еще одну категорию покупателей. Это она придумала устроить при магазине кафе, отделив пространство в глубине торгового зала стеклянными перегородками.

Джон направился прямо туда. Проходя мимо кухни, он сунул голову в дверь и подмигнул Анетт, которая помешивала что-то изумительно пахнущее и похожее на свежую рыбную похлебку. В кафе Джон уселся за свой любимый столик у окна, откуда видна была маленькая березовая рощица. Сейчас, при ярком полуденном солнце, светлая в тонких завитушках кора деревьев сияла ослепительной белизной, а осенняя листва блестела, как золото.

Ждать пришлось недолго. Вскоре Чарли поставил на столик поднос с… Да, с рыбной похлебкой, сандвичами и кофе! Освободив поднос, он сел напротив Джона и улыбнулся:

— Я уж думал, что никогда тебя у нас не увижу.

Джон сразу отхлебнул кофе и испытал мгновенное облегчение после пивной горечи, задержавшейся во рту.

— Тяжелый день? — спросил он, обхватив горячую чашку ладонью.

— Да нет, просто дел много, — ответил Чарли, хотя не выглядел усталым. Его редеющие волосы почти совсем поседели, и вокруг глаз, как и у отца, лучились морщинки. Но зато эти глаза выражали такое умиротворение и теплоту, что все сразу понимали: у этого человека все в порядке. Жена обожала Чарли, как и пятеро детей, трое из которых тоже трудились в магазине. Джон, конечно, мог бы подтрунить над Чарли, сказав, что именно из-за детей тот так рано поседел. Но как раз полноте жизни своего друга Джон завидовал белой завистью.