— Думаешь, я должен иметь мнение нашшот этого?

— Многие горожане имеют, поскольку Лили наша землячка.

Гэс поднял на сына вызывающий взгляд.

Джон, посмотрев на него в упор, указал на сандвич:

— Ешь. — Он откусил еще. Прожевал. Проглотил. Потом, видя, что отец не клюет на наживку, решил пойти дальше. Джон понимал, что действует только в своих интересах, но все это было очень важно, и не для него одного. — Лили невиновна в том происшествии с Донни. Тебе ведь это известно, да?

Гэс быстро опустил взор и посмотрел на бутерброд. Джон понял, что отец знал все и стыдился этого. Во всяком случае, именно так он воспринял эту попытку отца спрятать глаза. Джону не хотелось верить, что у Гэса нет совести.

— Мне часто приходило в голову: а вдруг все сложилось бы иначе, если бы я оказался здесь? — снова заговорил Джон.

— Ты помог бы нам вшем не выглядеть дураками? — спросил Гэс.

— Нет. Я, может быть, спас бы Донни от того, что толкало его на преступление. Ведь до моего отъезда с ним все было в порядке. Я был плохим мальчиком, а он хорошим. Что же с ним случилось потом?

Гэс взял, наконец, сандвич, уронив кусок тунца на тарелку.

— Возможно, если бы я остался, — сказал Джон, — все сложилось бы иначе.

— Конешно, инаше. Тогда бы не он, а ты шам пропал к шорту. Так што я все равно шпаш бы только одного.

— Но почему же меня? Почему не Донни?

— Ш ней должен был оштаться только один.

«С ней» — это с матерью Джона. Сейчас она жила и здравствовала в Северной Каролине, вступив в новый, счастливый брак.

— Но почему именно я? — настаивал Джон.

— Шпроши у нее.

— Спрашивал. Миллион раз.

Сейчас он был в прекрасных отношениях с матерью, но тогда они с трудом находили общий язык. Джон всегда подозревал, что Дороти предпочла бы оставить себе его младшего брата, а отец распорядился иначе, зная об этом. Мать долго и тяжело переживала разлуку с Донни, но никогда не отвечала на вопрос Джона.

— Она всегда советовала спросить у тебя. Вот сейчас я и делаю это.

Гэс метнул в него красноречивый взгляд.

— Это она хотела ражводитьша. И я шкажал: «Прекрашно! Конешно, валяй. Только оштавь мне того шына, што полушше». Она так и шделала.

«Получше…»

— Нет, ты не так ей сказал.

— Именно так.

— Выходит, с интуицией у тебя туговато.

Гэс, с усилием поднявшись на ноги, покачнулся. Джон быстро встал и усадил отца, что оказалось до ужаса легко.

— Прости. У меня это больное место. Я всегда чувствовал себя высланным, изгнанником, наказанным.

— Так и было, — пробормотал Гэс.

Поняв, что не продвинулся к своей цели, Джон снова сменил тему:

— Ты хорошо знал Джорджа Блейка?

— Нет. Я только раж делал для него работу.

Джон достоверно знал, что Гэс строил каменные стены как минимум в двух домах — в большой усадьбе и в домике Селии. Он сам наблюдал тогда за работой отца, хотя и издали.

— И что ты о нем думаешь?

— О ком?

— О Джордже.

— Я не жнал Джорджа. Обшшаться приходилошь только ш Майдой. Вешма заношшивая дамошка. Холодная, што твой мартовшкий окунь. — Что-то невнятно пробормотав, он поглядел во дворик. — Штранная какая-то.

— Почему странная, как по-твоему?

— Откуда я, шорт побери, могу жнать? Я и в швоей-то жижни никак не ражберуш, а в шужой и подавно. Но ш этой женшшиной вшегда што-то было не так. Шлишком улыбшивая. Шлишком спешивая. Вшегда шего-то ждала как будто… Неудивительно, што и дошка попала в беду. — Тот его глаз, что был пошире, прищурился на Джона. — А ведь она вернетша.

— Лили? Ты думаешь?

— «Ты думаешь?» — передразнил его Гэс. — А ты о шом думаешь, умный ты шеловек? Ведь у тебя вышшее ображование. Ты бы должен жнать. Вот и шкажи шам, как ты думаешь, вернетша или нет?

Джон хотел признаться, что Лили уже вернулась. Его так и подмывало поделиться с Гэсом этой новостью, сделав тем самым шаг к примирению, выказав доверие отцу.

Только… Доверием тут и не пахло. Три года регулярных визитов, но Джон и поныне не знал, чем живет Гэс. До сих пор, как ни старался, он так и не понял этого человека, способного отослать собственного сына и даже ни разу не поинтересоваться его дальнейшей судьбой. Но именно так и поступил Гэс. Он никогда не звонил и не написал Джону ни строчки. Ни на день рождения, ни на Рождество. Дороти, которая писала Донни и навещала его, называла бывшего мужа эмоциональным карликом, и вскоре Джон тоже поверил ей. Хотя постоянно надеялся, что отец думает о нем.