— Послушай. — Уолтер встал. — Я не собираюсь шуметь. Особенно когда в доме Джессика. Но, ради бога, не лицемерь, иначе я тебе башку оторву.

— Я вовсе не лицемерю.

— Патти, учти. Я не стану орать и ругаться — я сейчас выйду из комнаты и не желаю тебя больше видеть. Учти, вообще-то мне нужно в этом доме работать. А потому я не стану переезжать.

— Знаю, знаю, — сказала Патти. — Я понимаю, что мне придется уехать. Подожду, пока Джессика уйдет, а потом уберусь. Я прекрасно понимаю, как ты себя чувствуешь. Но я должна сказать кое-что, прежде чем уйти, просто чтоб ты знал. Я хочу, чтоб ты понял, каково получить удар в самое сердце. Вот что я чувствую, оставляя тебя с твоей помощницей. Как будто с моей груди заживо сдирают кожу. Я не выдержу, Уолтер. — Она умоляюще взглянула на него. — Мне больно, и я ревную. Не знаю, что делать.

— Переживешь.

— Может быть. Однажды. До какой-то степени. Но понимаешь ли ты, что мне больно прямо сейчас? Понимаешь, что речь о том, кого я люблю? Ты вообще в курсе, что происходит?

Ее обезумевшие, умоляющие глаза стали в этот момент настолько невыносимыми, отталкивающими для Уолтера — вызвали такой пароксизм ненависти, напоминание о боли, которую они причинили друг другу в браке, — что он начал кричать, почти против воли:

— Кто меня до этого довел? Для кого я всю жизнь был недостаточно хорош? Кому всегда было нужно время, чтобы подумать? Тебе не кажется, что двадцать шесть лет — достаточно на раздумья? Сколько, твою мать, еще времени нужно? Думаешь, твоя писанина меня удивила? Думаешь, я каждую долбаную секунду не знал о том, что происходит?! И все равно тебя любил, потому что ничего не мог поделать! И даром потратил всю свою жизнь!

— Это нечестно, нечестно!

— В гробу я видел честность! С тобой заодно!

Уолтер в ярости пнул рукопись, но при этом ему хватило выдержки не хлопнуть дверью. Внизу, на кухне, Джессика ела бублик, а возле стола стояла сумка с вещами.

— Где остальные?

— Мы с мамой немного поругались.

— Я слышала, — сказала Джессика, иронически округляя глаза — ее обычная реакция на выходки неуравновешенной родни. — Но сейчас-то все в порядке?

— Посмотрим. Посмотрим.

— Я надеялась сесть на поезд в двенадцать, но могу уехать и попозже, если хочешь.

Поскольку Уолтер всегда был близок с Джессикой и знал, что может рассчитывать на ее поддержку, ему не пришло в голову, что он сейчас совершает тактическую ошибку, отмахиваясь от нее и предоставляя заниматься своими делами. Он не понимал, как важно было первым сообщить дочери новости и изложить всю историю с нужной точки зрения. Уолтер даже не догадывался, что Патти с ее инстинктами хорошего игрока способна очень быстро заключить союз с дочерью и пересказать Джессике свою версию событий («папа бросил маму под первым же предлогом, чтобы сойтись с молоденькой помощницей»). Сейчас Уолтер не думал ни о чем, и голова у него кружилась от чувств, которые не имели ничего общего с отцовскими. Он обнял Джессику и искренне поблагодарил за то, что она приехала и приняла участие в дискуссии, а затем поднялся в кабинет и взглянул в окно. Ощущение чрезвычайной ситуации несколько спало, и Уолтер вспомнил, что нужно заняться делами, но ему еще недостаточно полегчало, чтобы взяться за работу. Он наблюдал за дроздом, прыгающим по азалии, которая готова была распуститься, и завидовал птице, которая не знала ничего из того, что было известно ему. Если бы он мог поменяться с ней душами. Взлететь, хотя бы на час ощутить сопротивление воздуха… Но сделка была невыгодная, и дрозд, который выказывал полнейшее равнодушие к Уолтеру и не сомневался в собственном существовании, прекрасно понимал, как хорошо быть птицей.

Прошла целая вечность, прежде чем Уолтер услышал, как по полу катят большой чемодан. Входная дверь хлопнула, и в кабинет постучала Лалита:

— Все в порядке?

— Да, — ответил он. — Можешь сесть мне на колени.

Девушка подняла брови.

— Сейчас?

— Да, сейчас. А когда еще? Если не ошибаюсь, моя жена ушла.

— Да, с чемоданом.

— Она не вернется. Так что иди сюда. Почему бы и нет. В доме никого.

Лалита так и сделала. Она была не из тех, кто сомневается. Но деловое кресло плохо подходит для сидения на коленях — Лалите пришлось ухватиться за шею Уолтера, чтобы не упасть, и кресло опасно закачалось.

— Ты этого хочешь? — спросила она.

— Честно говоря, нет. Я не хочу здесь находиться.

— Согласна.

Ему о многом нужно было подумать, и Уолтер знал, что будет непрерывно размышлять в течение нескольких недель, если позволит себе начать прямо сейчас. Чтобы избавиться от мыслей, требовалось сделать решительный шаг вперед. Поднявшись в маленькую комнату Лалиты, с низким потолком — когда-то это была спальня служанки, — в которую он не заходил с тех пор, как она въехала (на полу стопками лежала чистая одежда и кучками — грязная), Уолтер прижал девушку к стене и слепо отдался той, что хотела его безо всяких условий. Он бросился в другую крайность, вневременную, с несомненным отчаянием. Уолтер поднял Лалиту, усадив к себе на бедра, и, шатаясь, пошел по комнате, не отрываясь от губ девушки, потом они начали яростно тереться друг о друга через одежду посреди разбросанных вещей, а затем настала пауза — неловкое воспоминание о том, какими универсальными путями они пришли к сексу. В этом было нечто безличное, точнее — над-личное. Уолтер резко отстранился, пошел к незастеленной узкой кровати и споткнулся о груду книг и бумаг, в которых речь шла о перенаселении.

— Одному из нас придется выехать в шесть, чтобы встретить Эдуардо в аэропорту, — сказала Лалита. — Я просто хочу напомнить.

— Который час?

Уолтер перевернул пыльный будильник.

— Семнадцать минут третьего, — удивился он. Уолтер в жизни не видел ничего настолько странного.

— Прошу прощения, что здесь такой беспорядок.

— Мне нравится. Я люблю тебя такой. Хочешь есть? Лично я немного проголодался.

— Нет, Уолтер. — Она улыбнулась. — Я не голодна. Но могу что-нибудь тебе принести.

— Например, стакан соевого молока.

— Сейчас.

Она пошла вниз, и странно было слышать, как через минуту шаги послышались вновь — они принадлежали женщине, которая заняла в его жизни место Патти. Лалита опустилась на колени рядом с ним и жадно наблюдала, пока Уолтер пил соевое молоко. Потом она расстегнула ему рубашку своими ловкими пальчиками с бледными ноготками. Ну ладно, подумал он. Ладно. Пойдем дальше. Но, пока он раздевался, перед ним проносились сцены неверности Патти, которые она изложила столь исчерпывающе, и с ними пришло слабое, но уловимое желание простить ее. Уолтер понимал, что обязан подавить этот импульс. Ненависть к жене и неверному другу была еще свежа и неустойчива, она не успела обрести форму — жалкий вид плачущей Патти был еще слишком свеж в его сознании. Слава богу, Лалита уже разделась до трусиков — красных в белый горошек. Она беззаботно стояла над ним, словно предлагая рассмотреть себя. Ее юное тело казалось фантастически прекрасным. Незапятнанное, отрицающее силу притяжения — на него было почти невыносимо смотреть. Несомненно, Уолтер некогда знал женщину еще моложе Лалиты, но он этого не помнил, он сам был слишком молод, чтобы оценить юность Патти. Он потянулся к Лалите и коснулся горячей, прикрытой тканью ложбинки между ног. Девушка слегка вскрикнула, ноги у нее подогнулись, и она рухнула на него, погружая его в сладкую агонию.