— Сто восемьдесят луидоров.

— Неплохо. Итого выходит тысяча пятьсот сорок. Чуть больше, чем мы бы выиграли, заняв первое место.

— Верно. Но этого все равно мало. — Он вздохнул. — Я смотрел список выставленных машин. Во-первых, их всего двадцать шесть. Во-вторых, шесть из них — ржавая дрянь, способная оказаться в воздухе, только если ее столкнуть с утеса. А двенадцать других уйдут по цене, которая превышает наши возможности. Остается восемь стреколетов, за которые и будем сражаться. Каждый луидор сейчас будет важен. Так что скажи, чем можешь меня порадовать?

Я передал ему кошелек:

— Триста семьдесят пять монетами, и вот еще чек.

Ог изумленно уставился на бумажку, быстро провел расчеты:

— Забери меня Изнанка. Тысяча пятьдесят! И в общей сумме! Клянусь небом, Лас! Две тысячи пятьсот девяносто! С такими деньгами мы можем рассчитывать на кое-что серьезное! Надеюсь, ты никого не ограбил и не продал душу маргудским колдунам? — пошутил он.

Услышав про колдунов, я скривился:

— Наши души не пользуются у них спросом. Колдуны готовы заключать такие сделки лишь с некоторыми людьми. Остальные расы им неинтересны.

— Ну и слава Небу. Кстати, если ты еще не слышал о колдунах — сегодня ночью они свалили с острова. Таможенники, как говорят, на радостях пустились в пляс.

— Не только таможенники. Я тоже очень рад.

— А ты здесь при чем? — нахмурился он.

— Сегодня ночью маргудцы заглянули ко мне в гости.

Напарник воззрился на меня так, словно я неудачно пошутил. Я вздохнул и начал рассказывать…

Доказывающая, что порой деньги оказываются куда менее важны, чем друзья.

Здание островного суда — то самое место, где так любили крикнуть пиратам и контрабандистам: «Виновны!» — и отправить на виселицу, — сегодня принимало ежегодный аукцион стреколетов.

Ог на входе получил табличку с номером двадцать три, которую следует поднимать, если ты что-то покупаешь, и вместе со мной сел на жесткую скамью в центральном зале, где на стене висел парадный портрет губернатора, у входа по традиции стояли двое гвардейцев в алых мундирах, а место, где в другие дни находился судья, занял лепрекон с рыжей бородой — ведущий аукциона.

Ог нервничал. Он постоянно оглядывался, доставал табачную трубку из кармана, совал, незажженную, в зубы, норовя перегрызть мундштук, убирал обратно.

— Без паники, приятель, — сказал я ему. — Если не выйдет, найдем себе стреколет где-нибудь еще.

Он мрачно глянул на меня одним глазом, шумно выдохнул и в очередной раз пощупал сумку из плотной ткани, где лежали все наши сбережения. Эта штука оказалась такой тяжелой, что я не мог ее поднять — золотом она была набита под завязку. Ог тащил ее, надрываясь, да еще и злобно зыркал по сторонам на тот случай, если кто-нибудь вдруг собирается нас обчистить. Но к нам никто и близко не подошел, а некоторые прохожие, заметив свирепую рожу моего напарника, и вовсе переходили на противоположную сторону улицы.

К скамье подошел молодой офицер в кителе капитана первого ранга. Весь его вид, от напудренного парика до белых панталон и золотой шпаги с артефактом усиления удара на рукоятке, говорил о том, что у сеньора есть деньги. Он косо посмотрел на нас, словно мы какое-то отребье, но узнал и сел рядом, благосклонно кивнув:

— Отличная гонка, сеньоры.

— Благодарим, — сухо бросил Ог.

— Вы сочли возможным поменять стреколет?

— Хотим присмотреться, — нейтральным тоном ответил я. — А вы?

— Хочу купить вашу «Чаровницу» в свою коллекцию.

— Она не наша. Мы брали ее в аренду.

— Я знаю.

Я посмотрел по сторонам, увидел Моржа. Он поднял руку, приветствуя меня, а затем поманил к себе.

— Я на минуту, — сказал я Огу, но тот, кажется, даже не услышал, занятый тревожными мыслями.

— Утречка тебе доброго, — пропыхтел Морж. — Хочу спросить. Техник сказал, что ты брал мою крошку на тестовый полет этой ночью. Я проверил ульи — они пусты. Мне следует ждать неприятностей и вопросов от Патруля?

— Нет, — ответил я, глядя ему в глаза.

— Ну и славно, — тут же откликнулся он и перестал интересоваться этой темой. — У вас там есть свободное местечко? Одному сидеть тоскливо.

— Конечно, присоединяйся.

Я заметил входящих в зал Наиву, беловолосого старпома «Грома» и еще одного человека — высокого и загорелого. На вид ему еще не было сорока, открытое лицо, светлые глаза, небольшой шрам на чисто выбритом подбородке. Летунья что-то сказала ему, он посмотрел в мою сторону, задержал взгляд, приветливо кивнул, я ответил тем же. Затем оба мужчины направились к своим местам, а Наива подошла ко мне: