— Вы видите, что я думал о вас, Грация, — сказал он, развернув один из свертков и показывая ей несколько кусков шелковых материй, таких материй, каких ей и во сне не снилось. — Я уверен, что нет конца вещам, которых я не догадался купить, но вы можете съездить сегодня же в Вест-Энд и выбрать там все по своему вкусу.

— Как вы добры, — воскликнула она, глядя с восторгом на блестящие разноцветные щелки, которые он бросал к ее ногам.

Она стояла пред своим соблазнителем, как Маргарита в сцене с бриллиантами.

— О, как это прелестно, как это прелестно! О, пожалуйста, поосторожнее. Вы их мнете, — воскликнула она, испуганная его неловкостью.

Он, не слушая ее, прошел по шелковым материям, обнял ее и поцеловал.

— Возлюбленная моя, прелестны вы, а не эти тряпки, — прошептал он. — Но я скупил бы все шелки в Реджент-Стрит, чтобы увидеть радость, с которую вы смотрите на них.

Она тихо высвободилась от него.

— Губерт, — сказала она, указывая на часы, стоявшие на камине, — не пора ли нам идти в церковь? Я слышала от отца, что венчаться можно только до двенадцати часов. Но может быть в Лондоне можно и позже.

— В Лондоне все возможно, Грация. Люди, живущие в Лондоне, отдают отчет в своих поступках только своей совести, не заботясь о мнении соседей.

Он оглянулся, подошел к двери, чтобы удостовериться, что она плотно затворена, и вернулся к Грации со внезапною переменой в лице и манерах. Он взял ее руки и взглянул на нее серьезно и нежно.

— Грация, — сказал он, — я хочу подвергнуть нашу любовь самому тяжелому испытанию. Вы говорите, что очень любите меня, и мне самому это кажется. Но вы еще почти ребенок, лет на пятнадцать моложе меня, и ваша любовь может быть только фантазия.

— О, нет, нет! — воскликнула он с жаром. — Любовь моя не фантазия. Мое сердце разрывалось от тоски по вас, когда вы уехали.

— В таком случае я вам вот что скажу, Грация. Видит Бог, что я вас люблю так сильно, как только мужчина может любить женщину, и что я готов на все благоразумные жертвы для вас, но…

Он замолчал, прерванный внезапною хрипотой и пораженный переменой в ее лице, побледневшем до самих губ.

— Но что? — спросила она медленно.

— Я не могу жениться на вас. Вы будете счастливы, как только может быть счастлива жена, я буду предан вам, как только может быть предан муж. Только пустая форма не будет соблюдена, но тем священнее будет для меня наш союз. Я обещаю любить вас до конца моей жизни, Грация, но жениться на вас я не могу.

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, показавшимися ему неестественно большими и внезапно посветлевшими. Ее бледные губы зашевелились, как бы пытаясь повторить его слова, но вместо слов она испустила пронзительный крик и тяжело упала на пол.

Губерт Вальгрев вспомнил сцену с ехидной в Клеведонском парке. Он стал на пол, тихо приподнял ее и положил ее голову к себе на колени, потом громко позвал на помощь.

Комнаты слуг были, вероятно, недалеко или новая любопытная прислуга была там, где ей не следовало быть, но на зов мистера Вальгрева тотчас же вбежала молодая служанка и, заключив по разбросанным материям, что господа ее поссорились, принялась выделывать обычную кабалистическую формулу, употребляемую при обмороке. Без всякого результата однако: Грация лежала бледная и холодная, как статуя.

— Она подвержена подобным обморокам, — сказал мистер Вальгрев. — Это наследственное. Но все же лучше сходить за доктором. Поскорее, поскорее! Да что же вы стоите?

Служанка вышла и послала кухарку искать доктора. Мистер Вальгрев поднял с большим усилием неподвижную девушку, положил ее на диван, опустился на колени и приложил руку к ее сердцу. Боже, что за страшная тишина! Он наклонился ухом к ее груди, прислушался и с внезапным ужасом бросился к колокольчику, отчаянно позвонил и вернулся к дивану, чтобы еще раз вспрыснуть бледное лицо.

Лицо было хуже чем бледно. Что это за страшная синева выступает на ней?

Не долго пришлось ждать ответа на этот вопрос. Местный доктор вошел в комнату, бесцеремонно отодвинул мистера Вальгрева от пациентки и наклонился над ней.

— Боже! — воскликнул он после самого краткого осмотра. — Болезнь сердца. Она умерла.

В течение всей длинной ночи и долго после того, как сумрачное зимнее утро показалось сквозь затворенное жалюзи, Губерт Вальгрев сидел один в разукрашенной гостиной, окруженный вещами, приготовленными для Грации, и цветами, увядавшими в спертой атмосфере.