Камера долго снимала два неподвижных тела: обнаженное и полуобнаженное.

Потом появились люди: один, другой, третий. Третьего Петров знал. Это был начальник местного УВД генерал Щепкин.

Троица работала четко по известному им плану: один заменил все бутылки на столе, другой манипулировал со шприцами.… В руках у генерала появилось ружьё.

При звуке выстрела Петров вздрогнул. Он понял, что Щепкин стрелял в него, в окно его дачи… От обилия информации у пенсионера голова пошла кругом… Если стрелял генерал, то этого не делал журналист. И девушка пока без ножевых порезов, а Баскаков в полной отключке и не в состоянии на неё покуситься.

Последняя непонятка быстро разрешилась. Один из мужиков взял нож и без особого азарта начал резать голую девицу. Та не кричала, но на её теле начала появляться кровь, и Петров зажмурился. Он не переносил вида человеческой крови.

Открыл глаза он минут через десять, картинка не изменилась. Только троица исчезла, и крови стало больше. Пенсионер опять зажмурился, хотя и не так сильно.

Раскрыл глаза он на звук множества голосов. Это в комнату вошла следственная бригада… Потом начался гвалт – это ввалились журналисты.

На последних кадрах Петров даже увидел себя, и это лицо ему не понравилось. Не солидный человек на заслуженном отдыхе, а жлобская морда, жадно глядящая в объектив камеры и соображающая, как спереть эту вещицу.

Иван Петров долго не возвращался в себя. Такое потрясение с любого бы снесло крышу. Но вот тут-то и помогла жажда к чтению. Опять сыщики из романов начали нашептывать варианты авантюры, при которой из одной видеокамеры можно сделать десять.

И Петров пошёл на поводу у детективов. Он взял лист бумаги и стал сочинять письмо.

Писать без заголовка он не хотел – текст будет куцый, как пиво без пены. Но из стандартного выбрать было нельзя: это не заявление, не справка, не рапорт. Наконец, само родилось точное название бумаги: «Анонимка».

Дальше пошло быстро: «господин генерал! У меня есть вещь, от которой зависит ваша жизнь и честь…».

В конце Петров чуть не испортил отличную бумагу. Рука сама чуть не вывела подпись. Но он вовремя остановился и подписал: «Доброжелатель».

Теперь предстояло доставить письмо генералу. Через милицию – нельзя! Там секретутки из входящей почты обязательно вскроют и проштампуют. Не они, так какой-нибудь адъютант… Нет надо или в машину подбросить, или в квартиру.

Особенно Петрову понравилось, что в письме он не предлагал немедленную встречу. Если генерал согласен заплатить за кассету, пусть поместит в местной «Вечерке» объявление о продаже платяного шкафа… Почему шкафа? А ничего лучшего для пароля никто не придумал.

В первые дни после приезда Силаева в городе мало кто знал об этом знаменательном событии. Афонин выжидал и готовил почву. Он неоднократно выходил на экран местного телевидения и внушал, что спасение в иностранных денежках, которые надо завлечь в город. И тогда в Дубровске всё забурлит, закипит и потом расцветёт. Для понимания жителями мысль не очень сложная. Поди, плохо, когда забугорные дяди будут мешками привозить и раздавать свои фунты-франки-тугрики?

Будущие избиратели вяло соглашались с Афониным, но в приход иностранных бизнесменов в Дубровск не верили. А если и верили, то как раньше в приход коммунизма – заманчиво, но недостижимо… Так вот, приезд Силаева – богатого человека из богатой Австрии, должен был встряхнуть город, взбодрить тех, кто верил в Афонина и заставить сомневающихся уверовать в губернатора.

Исходя из этой логики, появление перед народом Силаева должно быть ярким и неожиданным. Шоу под фанфары!

И вот это главное действие началось на лужайке перед губернаторским особняком, где собрался почти весь цвет города. Работали две телекамеры. Рядом с трибуной бегали фотографы. На заднем плане толпились дети с разноцветными шариками, а за ними девушки с одинаковыми улыбками.

В первых же словах, представив публике выдающегося австрийского бизнесмена Станислава Силаева, губернатор назвал его и почетным гостем города, и надёжным деловым партнером, и предвестником возрождения Дубровска.

Под вспышки фотокамер последовало рукопожатие и короткое ответное слово гостя. Силаев просто вынужден был сказать именно то, что от него ждали. Он благодарил, заверял, вселял надежду. Для себя он включил в свой спич несколько намёков. Но только для себя. Их понял бы ещё Илья Ильич Гуркин, но он был в Вене и крепко сидел в своей инвалидной коляске. А здесь, в Дубровске ни Афонин, ни его дружки не среагировали на правильные слова о честности, о справедливости, о том, что каждый всей своей жизнью доказывает право на богатство и счастье.

После Стаса было ещё несколько коротких выступлений: от бизнеса – Забровский, от общественности – молоденькая актриса, от молодежи – студент в очках, от детей – отличник, приветствовавший гостя на сносном немецком языке.

В небо взлетели шарики, заиграла музыка и охрана стала проводить зачистку: от губернаторского особняка удалялись все, кроме приглашенных на банкет.

Столы были накрыты в лесу, поближе к реке. И там тоже был помост с микрофоном. Только выступления здесь назывались тостами…