Вроде… И сигнального рога, действительно, слышно не было. Но вот почему так муторно на душе?

Всеволод направился к приоткрытым воротам внутренней цитадели. Здесь, конечно же, опять – никого. Снова – гулкое эхо шагов в пустынных залах, переходах и галереях.

И по мере приближения к донжону крепнет невесть откуда взявшееся нехорошее предчувствие. Всеволод ускорил шаг.

Все.

Пришел.

Предчувствие не обмануло.

Едва ступив в коридор, где располагалась их с Эржебетт комната, Всеволод понял: что-то не так.

Нет. Все здесь было не так! И еще как – не так!

Неподвижные тела в коридоре. Пять тел.

Дружинники, выставленные… им же и выставленные охранять Эржебетт, лежали на каменных плитах. Мертвые дружинники.

На ком-то – вспорота кольчуга. У кого-то – сброшен шелом и разорвано, изгрызено горло. У двоих – зияющая рана под откинутой бармицей. На шее, под затылком. Судя по всему, эти двое пали первыми. Этих двоих атаковали сзади. А уж после – занялись остальными.

Нечто жуткое и непостижимое произошло здесь, в главной башне Закатной Сторожи, посреди безлюдного детинца.

Стражей убивали быстро. Очень быстро. Сразу. Всех.

И нападали внезапно, стремительно. Оттуда, откуда нападения не ждал никто.

Взгляд Всеволода скользнул по обнаженным клинкам с серебряной насечкой. Дружинники все же успели схватиться за оружие, но в этот раз сталь с белым металлом не помогла. Почему? На искаженных лицах мертвецов – смешанное выражение ненависти, страха и боли. Страха – меньше. Ненависти – больше. Лютой, жуткой ненависти.

И все лица – бледные. Ни кровинки. И – ни капли крови на телах. И – на полу тоже нет. Пролитую кровь здесь слизали. А не истекшую высосали.

Да, крови – не было.

Были полностью обескровленные трупы.

Испитые! Все до единого – ис-пи-ты-е!

А Эржебетт?

Всеволод толкнул дверь, перед которой случилось неведомое и страшное. Толстые дубовые доски поддались. Дверь не заперта! Дверь распахнулась.

И за той дверью…

Пусто! Развороченная кровать Эржебетт. (Неподъемный сундук – на месте. Лавка – перевернута. То ли отодвинута, то ли отброшена в сторону.) Скинутые с ложа медвежьи шкуры. И – никого.

Он все же зачем-то крикнул в пустоту голых каменных стен:

– Эржебетт!

Тишина в ответ. Молчание. И спрятаться в аскетической полумонашеской полукелье – негде. Ну, почти негде.

Под узкими полатями?

Нет.

Под столом?

Нет.

За сундуком и опрокинутой лавкой?

Нет.

В сундуке?

Никого.

Нигде.

Нет.

Только тела верных дружинников, испитые досуха – у порога. Тела славных бойцов, до конца выполнивших приказ воеводы. И павших не в честном бою, а…

От чего, по чьей злой воле? Ответ был очевиден. Увы, слишком очевиден.

– Никак упырь, воевода!

Всеволод резко обернулся.

Илья. Стоит у двери. Смотрит округлившимися глазами. Кулаки сжаты. Правая щека чуть подергивается.

– Упырь, – утробно простонал в ответ Всеволод.

Или упырица…

Что уж скорей всего. Что уж куда как вернее!

Упырица в человечьем обличье, невесть как обличье это принявшая и сохранявшая столь долго. И все это время дурачившая ему голову. А иначе – как? Иначе почему Эржебетт не лежит вместе со всеми сухой обескровленной куклой. Почему нет ее здесь? Именно ее – почему? Почему дверь, всегда запираемая изнутри, открыта? Почему засов не взломан?

По-че-му?!

Илья поднял, было, на Всеволода глаза.

И тут же опустил. Не выдержал горящего взгляда. Промолвил тихо.

– Прости. Не доглядел, воевода…

«Не доглядел, воевода»?! Эх, Илья, Илья! Нет ни в чем твоей вины. И не так бы тебе нужно говорить сейчас. А «Воевода не доглядел!» – вот как. И не говорить – кричать о том надо. Орать. В голос. Воевода твой неразумный потому как виновен. Только он.

Десятник поспешно отступил в сторону, пропуская рванувшего с места Всеволода.

В коридоре стояли еще дружинники. Молча, со снятыми шеломами, с обнаженными головами стояли. И так же молча расступились перед Всеволодом, стремительно прошагавшим мимо трупов.

А он смотрел вперед. Только – вперед. Перед собой только. Лишь бы не смотреть в глаза своих воинов. Живых еще. И – паче того – уже мертвых.

Погубил! Он их погубил! Всех пятерых! Ни за что! Ослепленный пагубной страстью, не желавший прислушиваться к мудрым советам тевтонского старца-воеводы, не узревший очевидного.