— Скифо! Скифо! Скифо! [65] — цедила сквозь зубы «ореол святости». — От-вра-ти-тель-но!

Еще один стол — в дальнем уголке-закутке возле окошка — был завален небольшими оструганными дощечками. Над дощечками склонился худощавый, болезненного вида юноша в потертом камзоле и громадном берете. Перепачканные сажей руки, мечтательно-печальные глаза, губа, по-детски оттопыренная в какой-то вечной и безысходной обиде на весь мир... Парень не пил и не ел. Он... Бурцев присмотрелся — да, действительно, он рисовал!

Зарисовано было все вокруг. Дощечки, стол под ними, соседний — пустующий — стол, стена у окна, лавка, на которой сидел молодой художник, и прочие лавки, до которых дотянулась его рука. А юноша в берете никак не мог остановиться. Уверенными движениями он в безумном упоении творца наносил угольком на дерево штрих за штрихом.

Вообще-то, Бурцев не был знатоком и ценителем живописи, но это! Мужчины и женщины, птицы и звери, дворцы и корабли, море и пасторальные пейзажи... Среди блевотины, плевков, потеков мочи и крови, среди пьяного гогота и визга проституток, среди тошнотворных запахов дурной кухни и отвратного пойла, среди кислой вони пота и испражнений рождались настоящие шедевры!

— Кто это, Джузеппе?

— Рисовальщик флорентийский, — пренебрежительно отозвался купец. — Джотто ди Бондоне [66] . Приехал в Венецию, чтобы запечатлеть сенсо. А пока вот упражняется где ни попадя. Видите, измалевал уж все углем. С головой, видать, у парня не в порядке. Но пока монета у флорентийца водится, его тут терпят. К тому же хозяин надеется, что парень обновит вывеску «Золотого льва».

А хозяин в замызганном фартуке уже спешил к ним с распростертыми объятиями. Точнее, не к ним — к их провожатому. Красная физиономия от избытка чувств стала пунцовой.

— Буон джорно [67] , синьор Джузеппе!

Да, купца тут хорошо знали. Дружеские приветствия были шумными и долгими — пришлось прерывать.

— Джузеппе, скажи этому трактирщику, что нам нужен Джеймс-британец. Он должен ждать нас здесь. Он и его спутники.

Трактирщик оттопырил губу, задумался. Покачал головой, развел руками, что-то виновато залопотал по-итальянски.

— Он не знает никаких британцев. И среди его постояльцев нет ни одного человека по имени Джеймс, — перевел Джузеппе.

— А ну-ка дай ему одну монету.

Бурцев протянул Джузеппе свой кошель.

— Зачем давать? — Купец вцепился в сарацинский мешочек мертвой хваткой.

— Чтоб память излечить. Чтоб кровь не только к роже, но к мозгам потекла. Давай-давай, не жадничай, не то заберу золото.

Купеческая рука, отдающая чужую монету, дрожала. Теперь на своего знакомца Джузеппе смотрел с плохо скрываемой ненавистью. Трактирщик же был доволен — дальше некуда! Физиономия счастливчика от радости покраснела настолько, что, казалось, из-под кожи вот-вот засочится сукровица. Разумеется, вздремнувшая память пройдохи мигом пробудилась.

— О! Синьор Джеймс! — вскричал краснорожий. И звонко-звонко припечатал ладонью по лбу. Типа, вспомнил... — Си!

Он еще что-то добавил. Расстроенный Джузеппе переводить не стал. Но и так ясно: их просили подождать.

Хозяин «Золотого льва» побежал на второй этаж. Чтобы скрасить ожидание, а заодно отвлечься от трактирной мерзопакостности, Бурцев встал за спиной художника Джотто. Гаврила пристроился рядом, выдохнул восхищенно:

— Лепота!

Да, молодой маэстро был великолепен. Сейчас он делал только наброски, развивающие руку. Но зато какие! Объемное изображение, нужные пропорции, точные детали... Звери и птицы, казалось, вот-вот сбегут и слетят с угольных рисунков. А люди! Выразительные позы полны движения и экспрессии, лица — живые, эмоциональные. Блин! И не верится даже, что все исполнено угольком, да на простой дощечке.

Джотто, целиком и полностью погруженный в работу, не замечал, что за ним наблюдают. Творческая лихорадка, однако... Или привычка.

Бурцев молча любовался необычной экспозицией. Вот парусник в бушующем море. Вот базилика Сан-Марко. Вот жалкая собачонка в грязной подворотне. Вот спокойный венецианский канальчик с двумя гондолами. Вот конный рыцарь при полном доспехе. А вот... эсэсовец с «МП-40» и надвинутой на глаза каской.

Самородок Джотто рисовал все, что видел и запоминал. А визуальной памятью молодой художник обладал поистине феноменальной. Не имея ни малейшего представления об огнестрельном оружии, «шмайсер» парень изобразил весьма правдоподобно.

Оп-с! А это еще что такое?! Под расписанными досками лежал большой, свернутый в трубку холст. Край его свисал со стола. Картина! Настоящая, выполненная не углем — красками.

Бурцев не удержался — потянул за край, осторожно разворачивая сверток. Полотно открывалось. Больше всего это напоминало... напоминало... Рубку военного катера — вот что! Того самого немецкого «раумбота», что стоит у причала по соседству с галерой дожа!

Рубка не пустовала. На первом плане благодушно скалился длиннолицый тип в эсэсовской фуражке. Капитан судна? Да, похоже на то. Наверное, это было что-то вроде портрета. Доблестный ариец на боевом посту...