«Вообще-то это больше смахивает не на подвиг, а на воровство и банальную контрабанду», — подумал Бурцев. Однако от комментариев воздержался. Он с удивлением смотрел на вдохновенного рассказчика. Купец преображался прямо на глазах. Нет, Джузеппе вовсе не играл роль словоохотливого экскурсовода в угоду спутникам. Сейчас он жил ею. Этот толстенький нескладный человечек с алчными поросячьими глазками, оказывается, безумно любил свой город. Не исключено, что после страсти к наживе Венеция была его второй страстью — гораздо более чистой и возвышенной.

А купец продолжал:

— Мощи блаженного проповедника были упокоены за алтарной оградой темно-красного веронского мрамора, под 250 иконами. С тех пор он считается покровителем и защитником Венеции, а лев святого Марка стал символом республики.

Ага, так вот, значит, откуда здесь такое изобилие резных, литых, кованых и лепных представителей семейства кошачьих!

— В базилике Сан-Марко дожи клянутся в верности Венеции. И там же им воздают последние почести, трижды по три раза поднимая на носилках тела упокоившихся правителей республики. Кстати, Дворец Дожей — вот он рядом, у самой воды.

Дворец Дожей тринадцатого века выглядел скорее угрожающе, нежели красиво. По сути, Дворец представлял собой замок-крепость — квадратный, неприступный, с тремя мощными башнями. В таком можно отсидеться и в случае вражеского нападения, и во время народных волнений.

— А во-о-он там, видите, решетки? Это тюрьма Карчери. Большая тюрьма, очень. И очень жуткое место, — не преминул похвастаться очередной достопримечательностью Джузеппе. — Внизу — Поццы, вверху — Пьомби. Не приведи Господь туда попасть! В нижних камерах, бывает, заключенные отбывают свой срок по пояс в воде. В верхних — жарятся заживо под раскаленными свинцовыми крышами. К тюрьме из Дворца Дожей ведет мостик. Мост вздохов — так его у нас называют. Кто проходит по этому мосту, назад обычно не возвращается.

— А это что? — раздался голос Гаврилы с соседней лодки. — Высоченная такая, с золотой фигуркой наверху...

Новгородец указывал на башню, что стояла напротив базилики и торчала над городом подобно персту, уткнувшемуся в небеса. На самой верхотуре, действительно, что-то поблескивало золотом. Внизу же — в тени башни — шла бойкая торговля. Кажется, на площади Сан-Марко по случаю праздника продавали вино.

— Это наша главная колокольня, маяк и сторожевая башня, — гордо ответствовал Джузеппе. — Ей добрых две сотни лет. А наверху — золотая статуя архангела Гавриила.

— Правда?!

Алексич широко улыбнулся — тезка все-таки. Потом добавил на русском, обращаясь уже к Бурцеву:

— Самое подходящее место для вечевого колокола. Собрали бы эти венецианцы народ на вече, как в Новгороде, да всем миром накостыляли б по шеям и дожу-князю своему, и боярам из Советов, чтобы делом занимались, а не отдавали город на откуп немцам.

Бурцев переводить не стал. Со своим уставом, как говорится... В конце-то концов, в Новгороде тоже не все гладко. Что-что, а это он знал по собственному опыту. Так что вечевой колокол тут — не панацея.

— Что сказал синьор Габриэло? — заискивающе улыбнулся Джузеппе.

— Восхищается, — хмуро пробормотал Бурцев.

— О да, красотами Венеции нельзя не восхищаться! Кстати, мы уже прибыли в портовый район.

Бурцев видел. И морскую лагуну, раскинувшуюся перед ними. И стайки рыбачьих лодок, рассыпанных по волнистому, в белых барашках ультрамарину. И корабли, сгрудившиеся у причалов.

На флот крупнейшей в тринадцатом столетии морской державы даже Гаврила засмотрелся, забыв и о красавице Дездемоне, и о реформах по переводу венецианской республики на вечевое управление.

— Вот это ладьи! — пробасил новгородец.

Вообще-то суда Венеции здорово отличались от привычных северянам ладей, дракаров и шнеков. Здесь стояли на якорях и покачивались у причалов длинные низкие галеры — с парусами и веслами, с таранами и без оных. И вместительные, но неповоротливые и медлительные грузовые нефы. И высокобортные пузатые торговые когги. И быстроходные когги военные. Одномачтовые и двухмачтовые. А кое-где и трехмачтовые — тоже. От парусов — разноцветных, разноразмерных, прямых и косых, латинских — рябило в глазах.

— А вот и «Буцентавр» дожа! — воскликнул Джузеппе.

Купец указывал на самый, пожалуй, роскошный корабль Венецианской республики у самого большого причала.

— Именно на нем синьору Типоло предстоит совершить обряд обручения с морем.

Галера дожа, казалось, создавалась специально, чтобы опровергнуть утверждение о том, что золото не может плавать. Галера блестела на солнце до рези в глазах. Двухпалубная, метров под тридцать пять в длину, более шести — в ширину. На каждом борту — около двух десятков семиметровых весел. Ворочать одно такое будет под силу, наверное, трем — и никак не меньше — гребцам.