Лиза пронюхала о вылазке Мирабель в «Праду». Для Лизы «Прада» — это все-про-все и все-подряд любого ухаживания. Эта изысканная одежда не просто дорога — она узнаваема. Платье от «Прады» — это платье от «Прады» и навсегда останется платьем от «Прады». Особенно — новое платье от «Прады». Новое платье от «Прады» означает, что покупка недавняя, что потрачены свежие деньги и платье от «Прады» на Лизе знаменовало бы, что у нее крупный улов. Это показало бы, что она подцепила деньги, и ее мужчина провел с ней достаточно времени, чтобы отвезти ее в Беверли-Хиллз, дождаться, пока она перемеряет все, что ни есть, и беспечно швырнуть кредитку на прилавок, даже не взглянув на ценник.

Воочию Лиза убеждается в правдивости слухов, когда однажды утром видит Мирабель, прибывшую на работу в изумительно сидящем сногсшибательном платье. Лиза знает «Праду» что мать родную и, увидев Мирабель, задрапированную в идеальный наряд от «Прады», не может сдержать глубокий нутряной рык. Лиза звонит подруге в магазин «Прады», чтобы разузнать побольше и — да, Рэй Портер и неизвестная мисс туда наведались.

Единственная мысль Лизы при известии о том, что сбылись худшие опасения: надо постричь и обиходить свои лобковые волосы. Это ритуальный акт готовности, военный танец — сродни таинственным приготовлениям матадора к битве. Кроме того, это делается из убеждения, что все естественное в ней должно быть подрегулировано, чтобы дойти до максимально прекрасного состояния. Груди, размер губ, волосы, цвет кожи, цвет губ, ногти на руках и на ногах — все требует доводки.

Лиза сидит на унитазе и бреется, закинув одну ногу на туалетный шкафчик. Она может макать бритву в унитаз, когда ей нужно смочить лезвие, по мере того как она подбривает и начесывает мохнатый лоскуток до совершенства. Лиза настроена избавить Рэя Портера от ошибки в лице Мирабель. Ей нужно знать, где он и как он выглядит, только и всего. Она с легкостью может выпытать это у доверчивой Мирабель, возможно, всего за один обеденный перерыв, так что она не особенно беспокоится и не строит коварных планов. Последний раз, омыв лезвие в унитазе и нежно плеснув воды на уже идеальной формы лужайку, Лиза встает и абсолютно голая смотрит на себя в зеркало. Она — песочные часы и весь песок наверху. Она белая и розовая, и грудные импланты ее распирают и натягивают и выбеливают кожу вокруг себя, чтобы грудь ее сияла. Соски ее — цветом как жевательная резинка, и упруги они так, что их можно жевать, как резинку, ибо в них силикон, и теперь между ног ее — самый лакомый кусочек собственности к западу от Техаса.

Мирабель говорила родителям, что собирается в Нью-Йорк, так что когда она звонит и сообщает, что вместо этого приедет в Вермонт, не обойтись без объяснений. Но она блефует напропалую, и поскольку ее родители вообще не склонны задавать лишних вопросов, им и невдомек, что она кое-как держит себя в руках.

В Вермонте Мирабель улыбается, будто вот-вот получит «Оскар». Ей и впрямь удается выглядеть жизнерадостной, но время от времени она ретируется в свою комнату — дать своим скорбям выйти через поры. Она без цели слоняется по дому и замечает на отцовском столе визитку, которую она ему дала, знаменательным образом перенесенную из спальни. Она думает, позвонил ли он, и надеется, что да.

Спустя двадцать восемь часов ужасающего уик-энда звонит телефон, и она берет трубку. Это Рэй Портер, из Нью-Йорка. После неловких «приветов», Рэй, приступив к делу, смягчает голос, и складывается впечатление, что он прижимается к ней. Интонация его просьбы до того виноватая, что почти вгоняет обоих в слезы.

— Почему бы тебе не приехать в Нью-Йорк?

Мирабель хочется туда, несмотря ни на какую боль, и «да» звучит без промедления, несмотря на все ее старания сдержаться. Она показала ему, что ей больно и достаточно. Она хочет быть в Нью-Йорке, а не в Вермонте. Мирабель говорит матери, что сегодня уезжает.

— С чего это вдруг?

— Я встречаюсь с Рэем.

Мама и папа Мирабель знают, что она встречается с кем-то по имени Рэй Портер, но делают вид, что у дочери это какие-то целомудренные отношения. Для чего, конечно, требуется неимоверная лакировка действительности, обширные прорехи в восприятии и слепые пятна. Мирабель для своих отца с матерью просто ни с кем не спит.

— Ну и славно, — просто говорит ее мать.

В этот момент Мирабель могла бы развернуться на пятках и никогда, и ничего больше не было бы сказано по этому поводу. Но прошло 10 319 дней с ее рождения, и сегодня по какой-то причине, понятной, только если умножить бремя лжи на двадцать восемь лет, она добавляет одну маленькую правду:

— Я буду ночевать с ним, если вам понадобится со мной связаться.

Кэтрин продолжает вытирать тарелку лишних несколько секунд.

— В отеле?

— Да, — говорит Мирабель. И чтобы уж мало не показалось: — Но не беспокойся, мам, я принимаю пилюли.

— Так, — говорит Кэтрин. — Так, — говорит она снова.

Кэтрин трет тарелку, а затем с модуляциями голоса, несущими такой заряд смысла, что лишь Мерил Стрип [14] могла бы пойти на второй дубль, добавляет еще одно «так». Сценически идеальный момент для того, чтобы отец вошел в кухню — и ему Мирабель говорит то же самое, просто чтобы снова ощутить тот же прилив силы. Но не раздается никаких воплей; вместо этого все зажимают свои растрепанные чувства в кулак, и Дэн быстро меняет тему, включает телевизор, а потом и уходит туда с головой.

Она успевает на дневной самолет и в сумерки встречается с Рэем в Нью-Йорке. У Мирабель нет с собой платья от «Прады», но ее безошибочное чувство стиля побеждает и, уверенно прошерстив «Эмпорио Армани» с помощью устыженного Рэя, который ждет не дождется, как бы загладить вину, вываливая пачки денег на прилавок, она оказывается в сверкающем серебристом платье от «Армани», которое не хуже «Прады», и вечером они отправляются на ужин для полутора тысяч избранных.