Болезнь была ему неприятна. Он хорошо чувствовал свое тело, знал, что оно есть, он хорошо мог думать и даже мысленно пытался ходить, а наяву не ходил. Но были праздники, когда привозили Ирину. Их вкатывали в комнату Игоря, и они там разговаривали обо всем, смеялись. А родители шумели в гостиной. Вернее, заполняла все собой мама Ирины, Клавдия Кузьминична. У нее был такой грубый и громкий голос, что дрожали стекла. Игорева мама ее боялась. Ее побаивался и отец Ирины, которого она звала Муля. Не боялся ее один папа, он все время подсмеивался над ней. Клавдия Кузьминична начинала возмущаться и громогласно что-то доказывать, а папа продолжал смеяться. Она не выдерживала и тоже начинала смеяться вместе со всеми удивительно красивым и тонким голосом. Ирину привозили редко.

Приходили мамины знакомые. Они рассаживались в креслах и степенно говорили о чем-то непонятном. Но иногда начинали кипятиться, однако, до ругани дело не доходило. Папа с ними долго не сидел: извинится и уйдет. А мама сильно возбуждалась, слушала всех подряд, энергично поддакивая.

Говорили и про Игоря. Утверждали, что у него есть еще какое-то тело и даже не одно. Игорь не чувствовал, где у него находятся другие тела, и ничего не понимал. Утверждали, что эти тела называются эфирные, астральные и еще какие-то, и что они невидимы. Оказывается, в других телах у Игоря ноги и руки росли не оттуда, откуда нужно, вот поэтому они его не слушаются.

Один мужчина сообщил, что ноги у Игоря растут прямо из шеи, а плечи развернуты назад. Мужчина брал в свои руки тонкие проволочки и водил ими вдоль тела Игоря, все время вскрикивая: «Видите?! Видите, что у него здесь?!»

Игорь ничего такого не видел, но присутствующие удовлетворенно кивали головами. Другие водили вдоль тела Игоря ладонями и от этого у Игоря иногда начинало покалывать кожу, и он чувствовал тепло сквозь одежду. А мама следила за ними со страхом и надеждой. Но лучше от их манипуляций Игорю не становилось, хотя ладони у некоторых были очень непонятные: они заставляли шевелиться что-то внутри Игоря, как будто копались внутри него.

Знакомые приходили и к папе. Мама никогда не уходила, как папа, а слушала всех до конца и только тревожилась, а не возбуждалась. Они никогда не приставали к Игорю, кроме одного, невысокого седого мужчины. Он подходил к коляске и, опершись о ее подлокотники, подолгу вглядывался в глаза Игорю. Но ничего не говорил. Вздохнет и отойдет к своему креслу. Папины знакомые тоже говорили о непонятном, но не волновались и не бегали по комнате.

Однажды, стоя напротив Игоря и рассматривая его лицо, седой мужчина тихо спросил:

– Хочешь попробовать?

Папа с напряжением ждал ответа Игоря, да и остальные притихли. Игорь дернулся и поинтересовался срывающимся голосом:

– А что?

– Поработать с компьютером. Он попытается определить, что с тобой. Если мы это узнаем, то может быть будем знать, что сказать врачам, и они поймут, что нужно сделать, чтобы вылечить тебя.

– Анатолий Евгеньевич! – вмешалась мама. – А это не опасно?

– Хуже не будет! – уверенно сказал мужчина и обратился к папе. – Решайся, Игорь Игоревич!

Папа молчал долго. Смотрел в окно, где полыхало красное закатное солнце. Все наблюдали за ним и ждали.

– Хорошо! Под лежачий камень вода не бежит. Раз сын не против, то и я – за!

Игорю показалось, что маму сильно испугало это папино решение. Анатолий Евгеньевич пожал папе руку, осторожно пожал дернувшуюся руку Игоря, что не вызвало у него обычной неприязни к прикосновению, кивнул маме и ушел.

На следующий день папа повез Игоря через весь город на специально присланной машине в институт. Дорога была интересная. В окно врывался летний теплый ветер. Вестибюль серого здания тонул в теплом полумраке, но когда папа вез Игоря к лифту, со стены обширного фойе дохнуло холодом. Там, слева на стене что-то было. Игорь не заметил, что. Пока они поднимались на лифте, он забыл о своем ощущении.

В большом зале с громадными окнами их встретил Анатолий Евгеньевич. За многочисленными пультами, которые стояли вдоль стен, сидело несколько человек в белых и серых халатах. Они оторвались от работы, чтобы поздороваться с прибывшими, и снова занялись приборами. Анатолий Евгеньевич с одним из помощников пересадил Игоря из коляски в зубоврачебное кресло, установленное перед пультом с красными и зелеными огоньками.

Папа отошел к окну и стал в него смотреть – он нервничал. Анатолий Евгеньевич, закатав у Игоря рукава рубашки и штанины брюк, стал с помощником прикреплять к ногам и рукам Игоря блестящие бляшки с проводами. И хотя кресло было зубоврачебное, Игорь чувствовал, что боли ему не причинят. Он с интересом наблюдал за всем. Затем ему на голову примостили шлем с волосами из проводов. Анатолий Евгеньевич что-то пощелкал на пульте, красные и зеленые лампочки стали мигать на все лады, переговорил с помощником и, нажав белую клавишу, стал внимательно наблюдать за Игорем.

Сначала ничего не было. Но через несколько минут в голове появилось далекое гудение. Этот звук был заманчивым. Игорю вдруг показалось, что таким вот образом компьютер пытается с ним поговорить. Другого объяснения этому он дать не мог. Разобраться в гудении получше мешало электричество, от которого потрескивало и вибрировало в проводах и деталях компьютера. Игорь с волнением подумал, что без электричества он бы лучше понял, о чем это гудение.

И еще как-то мешали люди, находившиеся в зале. А вот если бы в зале остались только папа и, может быть, Анатолий Евгеньевич, то такой помехи не было бы. Не успев во всем этом разобраться, Игорь почувствовал, что с него снимают шлем и отклеивают бляшки. Сеанс окончился, а он никак не мог освободиться от яркого впечатления. Анатолий Евгеньевич сказал папе, что Игоря нужно привозить каждый день, машину он будет присылать. Еще он сказал, что это может продлиться месяц или даже больше. Папа согласился. Они ехали на той же машине через вечерний удивительный город.