– Нормально, – не отрываясь от телевизионного экрана, согласилась Ванда. – Делай. Польскую, так польскую. Не возражаю. И не отвлекай меня, пожалуйста.

– Следующая позиция называется – «опытный пианист», – сообщил глубокий равнодушный голос. – Советую быть очень внимательными. Здесь важны мельчайшие детали и нюансы…

– Мельчайшие детали, понимаешь, – нарезая сосиски на тоненькие кружки, ворчал Лёха. – Тут астероид падает, а они пианистов обучают. Дурдом законченный. Бред горячечный. Блин горелый…

Во время обеда Ванда была молчаливой и задумчивой.

– Посмотрим телевизор? – по завершению трапезы предложил Лёха.

– Нет. У нас есть более важные дела, – возразила жена.

– Какие?

– Пошли в спальню. Будем играть в «трепетный рояль и опытного пианиста».

– А, как же… Мол, надо подождать несколько суток.

– Так же, – загадочно усмехнулась Ванда. – Нет у нас времени. Астероид приближается. А очень хочется – попробовать всякого и разного…

Утро выдалось погожим и спокойным. Настроение было – лучше не бывает.

– Не надо – так – на меня смотреть, – отводя глаза в сторону, попросила Ванда.

– Как – так?

– Не знаю. Но я очень смущаюсь…

– Стыдишься своей ночной раскованности? – развеселившись, предположил Лёха.

– Ага. Стесняюсь. Не по-графски я себя вела.

– То бишь, без аристократической благородной холодности?

– Без неё, – покраснела Ванда. – И хватит уже – так – улыбаться.

– Как – так?

– По-дурацки. Вот, как… И, вообще, немедленно иди на кухню и скушай лимон.

– Физиономия очень довольная?

– Ага. Морда белобрысая – с улыбкой до ушей. И одень, пожалуйста, трусы. Надо же и приличия соблюдать. Хотя бы элементарные… Я очень кушать хочу…

– Сделаем, – заверил Лёха. – Может, разогреть вчерашнюю польскую солянку?

– Не хочу – солянку. Вчера объелась.

– Значит, капризничаем?

– Капризничаем, – мило улыбнувшись, созналась Ванда. – Графиня я или где? А, что, нельзя?

– Можно. Капризничай – сколько душе угодно. Медовый месяц, как-никак…

– То-то же. Итак, не хочу – солянку!

– А яичницу с ветчиной? – предложил Лёха.

– С ветчиной, сыром и помидорами.

– Где же я возьму помидоры?

– В кладовой. Правая морозильная камера, верхняя левая полка.

– Они же замороженные.

– Разморозишь.

– Растворимый кофе сойдёт?

– Конечно же, нет. Свари, пожалуйста, настоящий. По-турецки, – продолжила капризничать супруга. – Иди уже, пианист! Не смущай бедную девушка. Дай спокойно одеться.

– Уточняю. Опытный пианист.

– Согласна. Настоящий виртуоз. Только я кушать очень хочу. Помираю, буквально-таки, от голода…

Приготовив яичницу и кофе, он включил аппарат видеосвязи. Но экран монитора лишь равнодушно подмигивал светло-голубыми всполохами.

– Отец Джон по-прежнему занят текущими делами, – недовольно пробормотал Лёха. – А ребята с запасного аэродрома, надо думать, ушли в крутое пике тоскливого запоя. Бывает.

Из спальни вышла Ванда – умытая, причёсанная и улыбчивая.

– У тебя глаза блестят – как ночные светлячки, – сообщил Лёха. – Загадочные такие, тревожные и чуть-чуть голодные… А на белоснежной шее имеется парочка свежих засосов.

– И не только на шее, – с нотками законной гордости откликнулась юная жена. – Но и в других местах.

– А у меня вся спина расцарапана. До крови.

– Извини, любимый. Это я не специально. Так получилось.

– Ничего, царапайся. Я не в претензии. Присаживайся, завтракай.

– Что это?

– Яичница.

– Не похоже. Омлет какой-то.

– Так, ведь, из яичного порошка, – принялся неуклюже оправдываться Лёха. – Где же я тебе – на Дальних островах – достану свежие куриные яйца? Поздней весной, возможно, удастся разжиться гусиными. Надо подождать. В смысле, несколько месяцев…

– Ха-ха-ха! – звонко рассмеялась Ванда. – Я же шучу – про свою аристократическую капризность и вредность. И яичница твоя очень аппетитная и вкусная. Да и на растворимый кофе я согласная… А, что мы будем делать после завтрака?