Я простился с ним и бросился к главному входу. Его загораживал какой-то придурок. Нечего делать, я взял правее. В конце коридора был виден свет… Я выбежал в большой двор, через который меня везли по прибытии. Там тоже была суматоха. Все суетились и кричали, разбегаясь. Я остановился, чтобы оценить ситуацию. В углу двора была сторожевая вышка, и засевший на ней солдат целился в меня из пулемета.

Пулемет — это вообще-то вредно для здоровья. Он разрезает человека пополам с той же легкостью, с какой вы отделяете друг от друга два листка туалетной бумаги.

У меня не было времени убежать. Он принялся палить во все стороны. Пули ударялись в фасад здания и отскакивали рикошетом. Спрятавшись за дверью, я ждал конца бури: пулемет надо перезаряжать, это неизбежно. Когда стрелок прикончит одну ленту, он должен вставить новую. Это должно было дать мне минуту передышки. Минуту, за которую я был обязан кое-что сделать. Я рисковал всем! Потому что, если пулеметчик предусмотрителен, он всегда оставит несколько свинцовых слив про запас, чтобы его не перехитрили.

Я сделал шаг наружу и увидел, что этот болван спешит вставить новую ленту. Мозги у парня вряд ли были больше, чем кнопка от ботинок. Я побежал по двору, не думая ни о погоде, ни о времени. У меня была одна лишь цель — большие ворота, распахнутые как рты зрителей, зевающих на пьесах Клоделя [19] .

Дистанция между мною и этим типом росла. Мчась сломя голову, я твердил себе, что если бы они догадались стрелять в меня из окон, то пристрелили бы, как зайца в поле. А пока я несся, как кролик. Еще десять метров… Еще восемь… Я еле дышал, но ноги мои двигались. Когда я достиг ворот, снова послышался звук пулемета. Однако парень должен был сделать то, что на языке кино называется филаж, то есть описать своей игрушкой круг в воздухе. Второпях он слишком опустил ствол и пули легли в метре от моих ног. Когда же он поправил прицел, Сан-Антонио был уже далеко. Я выбежал из этой тюрьмы — казармы.

Передо мной расстилалась дорога, обсаженная деревьями. У края ее я заметил велосипед. Вероятно, он принадлежал солдату. Я вскочил на него и нажал на педали. Мой темп удивил бы самого Ван Стинбергена [20] . Я проехал двести метров за меньшее время, чем нужно шлюхе, чтобы раздеться. Я обернулся. Никого не было видно. Тогда я поехал направо, потом налево, так, как открывались передо мной новые дороги. Я был пьян от свободы… Пьян от радости…

Мне нужно было добраться до города. Там я надеялся затеряться, потому что в окружающих деревнях меня живо обнаружили бы проклятые немецкие собаки!

Я нажимал на педали. Я старался. Велосипед был слишком мал для моего роста, но это неважно. Я спасся бы на самокате, если бы это было нужно! Лишь бы он катился, вез меня! Педаль немного скрипела. Скрип звучал в моих помертвевших ушах как музыка.

Я ехал, разинув рот, как старая водосточная труба. Грудь моя дышала. Бобе в Золингене [21] , поверьте мне, барахло по сравнению со мной. Даже в заведении мадам Артур работают ногами не так энергично!

По мере того, как я продвигался по городу, наступала ночь. В высоких домах начали зажигаться первые огоньки, усиливавшие, а не рассеивавшие окружающий мрак. Я находился В городе, и многие вокруг меня тоже ехали на велосипедах. Никто не обращал на меня внимания, и это успокаивало. Все это были Добропорядочные люди, спешившие с одной целью: вернуться домой, поесть сосисок с капустой, оказать внимание своей даме и захрапеть.

Я проехал еще немного, потом остановился передохнуть и обдумать свои действия. Положение мое было не из блестящих. Несомненно будут предприняты огромные усилия, чтобы поймать меня. Чтобы выбраться из передряги, я нуждался в помощи своего ангела-хранителя. Впрочем, он работает сверхурочно и без двойной оплаты, можете мне поверить.

Я поставил свой велик в темный уголок и начал усердно обшаривать карманы в надежде извлечь оттуда что-нибудь съедобное. Эти скоты выцарапали все, что у меня было, и я чувствовал, что без гроша в этой дыре я скоро растаю, как свечка в заду факира.

Я хорошенько обшарил карманы, но ничего не нашел. У меня были только часы, причем в стальном корпусе. Это делала мое положение как нельзя более шатким.

Я умирал от голода и усталости. Каждую минуту я ожидал нападения солдат, которые прикончат меня без рассуждений; ведь теперь я существо, опасное для людей. А таких убивают немедленно и без всяких церемоний…

Но я напрасно предавался размышлениям. Я не нашел никакого решения, подходящего к моему случаю. На что может надеяться человек, сеющий смерть вокруг себя? Занятый своим побегом, я и не подумал поставить перед собой этот вопрос. Действия заслонили от меня эту ужасную истину.