Долгие, долгие годы мне все слышатся материнские вопли, душераздирающий крик ребятишек у реки Прони, близ деревни Красная слобода. Над нами тоже стали зловеще шипеть и посвистывать пули. Потрясенные увиденным, мы отошли назад. Возвращаясь к месту дневки, наткнулись на разведчиков из отряда Кочубея.

— И не пытайтесь,— сказали они.— Все броды контролирует противник. Подходят новые части. Кругом танки. Видите, что творится!

От завывающих моторов и гулких выстрелов дрожала земля. Крики прекратились...

— Если попытаетесь пройти севернее... там, правда, поглубже, плыть немного придется,— видя нашу растерянность, посоветовали на прощание разведчики.

При одном упоминании, что придется плыть, становилось знобко.

— А я и плавать не умею,— заявил Коля. Это был тихий, неразговорчивый паренек с живыми карими глазами. Днем он первый шел собирать хворост, раздувал костер, старательно поправляя обгорелые палочки.

— Совсем не умеешь? — спросил Шкутков,

— Как топор...— улыбнулся Коля. В защитного цвета бушлате, в смятой пилотке с облезлой на звездочке эмалью, он весь был какой-то домашний, беспомощный, с бледноватой детской пухлостью щек.

— Где ты родился, что плавать не умеешь? — допытывался Шкутков.

— В Башкирии. У нас дома речка мелкая, плавать негде... А из рыб — одни пескари...

Наша затея с переходом линии фронта отпадала. Тащить парнишку через Проню с простреленной ногой я не мог, да и рисковать в этой обстановке было нельзя. Мои товарищи хорошо это понимали.

— Куда пойдем? Какое твое будет решение, командир? — спросил Артем.

— Пойдем на старое место,— не задумываясь ответил я.

— Туда, где были вчера? — удивился Терентий.

— В Бовкинский лес.

— Опять туда... почему? — насторожился Шкутков. Одно напоминание о пережитом сразу взвинчивало наши истерзанные нервы.

— Сейчас там безопасней, а главное — есть продукты.

— Продукты-ы-ы? — Артем покачал головой.

— Да. Мясо. Вы же знаете, что в последние, самые тяжелые дни блокады забивали рогатый скот и коней, срезали с костей одну мякоть, а туши целиком оставались неразрубленными. Там и картошка в буртах есть. Продержимся до прихода наших войск. И землянок, блиндажей готовых полно. Фашистам и в голову не придет, что партизаны могут вернуться на старое место, откуда они только что вырвались.

— Правильное, старший лейтенант, решение,— согласился Шкутков.

На том и остановились. Другого выхода я не видел. А еще знал, что кроме мясных туш в районе стоянки отряда «Три семерки» — так назывался отряд особого назначения — зарыто несколько десятков тонн ржи. Там были землянки и шалаши, добротно покрытые лапником. Туда я и решил вести свою группу.

Идти надо было все время лесом. Карты у меня не было, и дороги я путем не знал. Взял направление по компасу на юго-запад, мысленно благодаря Сережу Солдатова за его подарок. Сумерками небо снова стало затягиваться тучами, и я бы никак не смог ориентироваться по звездам. В лесу было темно, сумрачно. Двигались напрямик, потому что лесные дороги и просеки могли увести нас совсем в другом направлении. Не спуская глаз со светящихся стрелок, я шел впереди. Из-за поврежденной руки я плохо удерживал равновесие, часто спотыкался о пни, временами падал. Мне казалось, что в кромешной тьме каждый сучок и коряга норовят ухватить за рваный сапог, больную ногу, чтобы свалить на землю.

Углубляясь в лес, останавливаясь отдыхать, прислушивались к неумолкающему ночному бою, доносившемуся из района Железненских болот.

С кем фашисты вели бой? Неужели все еще расправлялись с мирными жителями? А может, с регулярными частями Красной Армии? Этого мы пока не знали.

Споткнувшись о корягу, я ударился рукой о дерево и разбил компас. Светящиеся стрелки вылетели, и наш путеводитель потух.

— Вот незадача,— сокрушался Шкутков.

Чтобы не идти вслепую, пришлось ориентироваться по сучьям. Михаил чиркал зажигалкой, я старался разглядеть склоненные на юг сучья, ощупывал на коре бархатистые лишайники.

После полуночи, усталые, измученные, решили сделать привал. Найдя подходящее место, наломали лапника, устлали землю, подкрепившись холодным мясом, завернулись в наши спасительные одеяла, улеглись в ряд и заснули как убитые. Поспали часа два и пошли дальше, зябко поеживаясь от холода. В лесу по-осеннему было темно, загадочно тихо. Я в отчаянии терзал себя за разбитый компас и совсем не был уверен, что приведу доверившихся мне товарищей в нужное место.

Все чаще и чаще приходилось делать привал, ощупывать деревья. Ребята замертво падали на сырую холодную землю и вслух мечтали о куреве. С трудом поднимались, плелись дальше — в ночь, в неизвестность.

Часа за четыре до рассвета вышли на какое-то мягкое луговое поле и увидели темнеющий впереди стог сена. Мы настолько были измотаны, что, не думая ни о чем, прямиком направились к нему; помогая друг другу, влезли, разрыли вершину и окунулись в блаженную, душистую теплоту. Не знаю, сколько времени длился наш сон. Я проснулся оттого, что мне стало душно и жарко. Разворошив пласт сена, увидел чистое голубое небо, внизу луговину, схваченную морозцем отаву, покрытую седоватым инеем. Неподалеку змейкой тянулся кустарник. По каким-то едва уловимым признакам почувствовал, что знаю это место, бывал тут и видел вон тот сухой топорщившийся коряжник. Скомандовал тихо: