— Лесовичкам привет! — из ближних от костра кустов возникла фигура Сергея Солдатова. С ним был еще один партизан с немецким автоматом, увешанный трофейными гранатами. Опять наши пути неожиданно сошлись.

— Как вы тут очутились? — Сергей обрадованно тряс мне руку.

— Как видишь...— я рассказал про наш ночной поход.

— Без компаса?

— Сумели...

— Молодцы. Хорошо сообразили. Только вы тут особенно-то не располагайтесь. За речкой, в Хотище, немчура и власовцы — до роты. Смените место.

— Куда советуешь? — спросил я.

— Перейдем в район обороны нашего пятого батальона, напротив села Дабужа,— сказал Шкутков.

— Можно и в «Три семерки». Там есть наши...

— Наши?

— Кто?

— Гришин.

— Здесь, Гришин?

Мы плотно обступили Солдатова.

— Не шумите. Пришел ночью с комендантской ротой и разведчиками. У нас большое горе. Потеряли начальника штаба Лариона Узлова и парторга полка Афанасия Кардаша,— тихо проговорил Сергей.

На лес наползла темно-серая туча, деревья и утоптанная земля вокруг шалашей почернели. Солдатов рассказал нам удручающую историю. После того как батальоны разошлись, Гришин со штабом и двумя ротами остался в Железненском болоте. Сосредоточились на небольшом островке, чтобы дождаться сумерек и вернуться в Бовкинский лес. Однако противнику удалость обнаружить их группу и скрытно окружить. Нападение было внезапным и сильным. Обороняясь, роты понесли тяжелые потери. Гришин приказал идти на прорыв и лично возглавил роту разведчиков. Пробились, но тут выяснилось, что с ними нет начальника штаба Узлова и чемодана с документами.

— Пойдем назад и выручим, живого или мертвого,— сказал Гришин и повел роты обратно. С боем снова вошли в кольцо окружения, но ни начальника штаба, ни чемодана с документами не нашли. Пришлось пробиваться в третий раз.

— Полковник, конечно, переживает. Даже заболел. Снова собираем людей и, наверное, пойдем за Днепр. Я от своих отбился. Занимаюсь разведкой. Но все равно найду кочубеевцев. Не очень-то тут дымите, лесовички. Дело вам говорю...

— Пожрать-то надо, друг милый! — проговорил Шкутков.

— Заправьтесь — и мотайте, как можно скорее, да часового не забывайте выставлять.

Отказавшись от приглашения пообедать с нами, они ушли.

А вскоре пришел еще один, самый дорогой, нежданный гость — комиссар полка Иван Стрелков с молодцеватым парнишкой Колей Миченковым, в шутку прозванным Швейком. Будучи ординарцем и коноводом комиссара, четырнадцатилетний Коля носил круглую кубанку, за плечами короткоствольный пятизарядный дробовик 20-го калибра. Я не раз видел, когда стояли в Кошелях, как он кормил с рук гнедого коня комиссара и своего упитанного, низкорослого маштака. Теперь пришли пешком. Коней во время блокады забили и съели.

— Здравствуйте, товарищи дорогие. Вот и встретились! Живые! Никому не добавило? — спросил комиссар.

— Целы покамест,— сказал Шкутков.

Мы рады были появлению комиссара. Выяснилось, что он ходит по Бовкинскому лесу, ищет уцелевших раненых.

— Тут неподалеку еще есть один. Остался случайно,— проговорил Стрелков.

В густом ельнике была вырыта землянка, в ней лежал тяжелораненый боец. Подобрала его наша бывшая хозяйка из Александрове Настя Колесникова.

— Сторожит, ухаживает за ним, перевязывает, кормит, украдкой проникая в свою деревню. Слов у меня нет, какая эта Настенька,— ведя нас к землянке, рассказывал комиссар.— Сама материнство и доброта. Мир ахнет, когда узнает, что во время войны выпало на долю наших советских женщин.

Когда мы поднялись на небольшую высотку, Настя стояла у открытой, замаскированной елочкой дверцы. На ней был серый мужской пиджак, на голове розоватый, выгоревший на солнце платок, на ногах кирзовые сапоги. Шагнув навстречу, проговорила:

— Уснул.— Тонкие губы Насти тронула легкая улыбка. Приветливо, радужно поблескивали светло-серые глаза.— Спасибо, что пришли, и незнамо как я рада, что живехоньки.

— Как вы его нашли, Настенька? — спросил комиссар.

— Так ведь боле пятнадцати деньков стреляли в вас. Уж такая была пальба, думала, и деревья-то все погорели да попадали замертво... А фашисты все у нас на селе тормошились. Пушки на мой огород выкатили и хлещут, и хлещут. Так хлестали, аж все стекла в доме побили. Думаю, не стану для них печь растоплять, картошку копать, взяла да и в лес подалась. Тоже в щели ховалась. А как пальба кончилась, я — сюда: может, думаю, кто еще живой. Так оно и вышло. Слышу, стонет в кустах. Я — туда. Вижу, лежит весь в крови. Ноги обе прострелены и плечо насквозь. Нашла в лесу чугунок, водицы нагрела. Обмыла... Потом домой сбегала, простыню принесла, йоду пузырек, помазала возле дырок. С одной-то стороны они малые, а с другой, навылете, похуже. Я йодом кругом, йодом. Он глаза зажмурит и терпит, бедный... А вот сейчас уснул.

— Мы, Настенька, лекарства пришлем. Продуктов. Спасибо тебе,— проговорил Иван Арсентьевич.

— А за что спасибо-то? Мы же свои. Как можно кинуть раненого? Нельзя. Ваши-то не углядели, да и где ночью углядишь в темном-то бору? — проговорила она своим спокойным грудным голосом.— Дверочку от предбанника сняла, притащила сюда и приладила. Осень, заморозки по утрам. Под двумя одеялами ему ничего, тепло. А в случае станет зябнуть, шуба есть моя и трубы припасены. Если наши скоро не придут, печурку придется поставить. А скоро наши-то придут, товарищ комиссар?

— Думаю, что скоро.

— Дай-то бог! — вздохнула Настя.

Пообедав с нами, Иван Арсентьевич повел нас в лагерь «Три семерки», где нас быстро перевязали и поместили в теплый, набитый соломой шалаш.

В «Семерках» нас собралось уже более восьмисот человек, во главе с Гришиным, комиссаром Стрелковым и комбатом Москвиным.

С блокнотом в руках ходил политрук Шалаев и переписывал членов партии. Подошел и ко мне. Я сказал, что принят в члены ВКП(б) в декабре 1942 года, во время рейда конницы по тылам противника группы «Кавказ».