Она сделала все, какой сказал, и довольно скоро поняла, что он прав. Контролируя дыхание, она постепенно успокоилась. Онемение прошло, в груди больше не теснило, да и голова не кружилась.

Вир помог жене сесть прямо. Она еще чувствовала небольшое жжение в глазах, но мелькание прекратилось. Теперь она ясно видела своего мужа. Он выглядел утомленным и хмурым, но в глазах светилась доброта.

— Лучше?

— Да, спасибо.

Он повернул ее лицо к себе и внимательно осмотрел повреждения.

— Синяки и ссадины будут выглядеть ужасно. Тебе давно пора быть в постели — день был долгим.

Неужели только сегодня утром она проснулась, с оптимизмом глядя в будущее, уверенная, что теперь в ее жизни всю будет хорошо? Как можно за такое короткое время уничтожить так много?

— Я в порядке,— машинально пробормотала она.

— Ты уверена?

Элиссанда отвела глаза и уставилась на свои руки.

— Он в тюрьме?

— Был.

Она сильно вздрогнула:

— Как это «был»?

Маркиз колебался.

Элиссанда вцепилась в витую ручку кушетки так сильно, что побелели пальцы.

— Он опять сбежал? Прошу тебя, скажи мне, что он не сбежал!

Вир тоже на какое-то время отвел взгляд. Когда он снова взглянул на жену, в его глазах была странная пустота.

— Он мертв, Элиссанда. Совершил самоубийство в полицейском участке. У него оказались с собой какие-то пилюли — скорее всего цианид. Коронер осмотрит тело, и тогда мы будем знать точно, от чего он умер.

Элиссанда открыла рот от удивления. Дыхание снова участилось.

— Медленно, — спокойно проговорил Вир. — Дыши медленно и равномерно. Иначе тебе опять станет плохо.

Она принялась считать. Раз, два, три — вдох, раз, два, три — выдох. Дыхание выровнялось. Но сердце в груди колотилось как бешеное.

— Ты уверен, что это не какая-то изощренная хитрость?

— Я был там. Он мертв, как все его жертвы.

Она встала. Сидеть на одном месте больше не было никакой возможности.

— Итак, он не смог вынести мысли, что ему придется ответить за свои поступки, — сказала она.

— Совершенно верно. Он был трусом.

Элиссанда прижала пальцы к вискам. Больно. Но больше всего боли причинила правда.

— И он был моим отцом.

Все, что она знала о себе, оказалось перевернутым с ног наголову.

Ей что-то вложили в руку. Опустив глаза, она увидела бокал, щедро наполненный виски, и едва не рассмеялась. Неужели Вир забыл об отсутствии у нее привычки к крепким напиткам? Она сильно прикусила губу, чтобы не расплакаться.

— Он при каждом удобном случае оскорблял в моем присутствии Эндрю и Шарлотту Эджертон. Я всегда знала, что люди считают Шарлотту падшей женщиной, а ее мужа — глупцом. И все же... — Она сморгнула слезы. — Да, я любила их. Я всегда любила их и верила, что, когда настал их последний час, они искренне сожалели, что не смогут увидеть, как я вырасту.

А когда ее отец сделал свой последний вздох, он, вероятнее всего, сожалел лишь о том, что больше не сможет мучить Элиссанду и ее мать.

Мысль обожгла ее. Вместо доброго, благородного, пусть и слишком импульсивного Эндрю Эджертона ее отцом был человек, искренне радовавшийся возможности рождения у нее выводка умственно неполноценных детей.

Она видела свое отражение в зеркале на стене. Муж был не прав. Синяки и ссадины не будут выглядеть ужасно. Они уже таковыми выглядели. Красные пятна стали лиловыми, губа рассечена, один глаз заплыл.

Все это с ней сделал ее отец. И получил при этом удовольствие.

Элиссанда всегда считала, что свобода это просто. Достаточно только оказаться вдали от Хайгейт-Корта. Но как избавиться от такого? Всю оставшуюся жизнь она будет осознавать, что в ней течет черная кровь Эдмунда Дугласа, которая связывает ее с ним неразрывными узами родства.

Она отвернулась от зеркала, вернула бокал с нетронутым виски мужу и направилась к двери. Вверх по лестнице, потом вдоль по коридору, и вот она уже в своей комнате. Она открыла шкатулку с сокровищами и достала все, что так тщательно берегла годами.

— Элиссанда, не делай ничего поспешного.

Она и не слышала, что муж вошел в комнату вместе с ней.

— Я не собираюсь все это уничтожать. — Конечно, памятные вещицы теперь приобрели другое значение. Но ей все равно было больно смотреть на них и представлять, как сложилась бы ее жизнь, если бы Эндрю и Шарлотта Эджертон были живы. Хотя мама, конечно, захочет, чтобы у нее остались вещи, напоминающие о сестре. — Я только хочу сжечь шкатулку.