— А вот про тебя я знала, — говорит она. Голос у нее более низкий, чем я думал. Более теплый. Она могла бы петь Брамса и Рихарда Штрауса, как пела Кэтлин Ферриер. Моя защита рухнула, рассудок испарился, юмор исчез. Я боготворю этот голос, так же как боготворю ее всю — чистые черты лица, тонкую талию, гордую осанку. В моем мире она вне конкуренции.

— Откуда?

— От моей учительницы. Сельмы Люнге.

— Ты занимаешься с Сельмой Люнге?

— Это была тайна. До сих пор.

— Почему ты держала это в тайне?

— Потому что не была уверена, что хочу именно этого.

— Ты имеешь в виду, быть пианисткой?

— Да. Конечно. Музыкой не занимаются, если не имеют серьезных намерений. У тебя, например, серьезные намерения?

— Да.

— И все-таки ты чуть не опоздал на трамвай.

— Я должен поблагодарить тебя. Это было великодушно с твоей стороны.

— Не стоит благодарности. Как бы я выглядела, если бы не постаралась помочь конкуренту!

— Значит, ты знала, что я тоже иду на трамвай?

— Конечно, знала.

— И каждый раз, когда мы с тобой встречались на улице, ты знала, что мы с тобой будем конкурентами?

— Да. Фру Люнге знала фамилии всех, кто будет участвовать в отборе. Твоя фамилия была мне известна. Ведь мы оба живем в Рёа.

— А что еще фру Люнге сказала тебе обо мне?

— Что ты талантлив, но не так, как это кажется тебе самому.

Аня Скууг смеется. Это уже дерзость. Оскорбление. И все-таки мне нравится, как она смеется. Я хотел бы, чтобы она никогда не перестала меня оскорблять.

— Спасибо, — говорю я.

— Не за что. — Она лукаво улыбается.

— Ты не нервничаешь? — спрашиваю я.

— А чего мне нервничать? Я знаю, что мне по силам. А если б не знала, я бы не участвовала в конкурсе.

И она уходит. Прямо на сцену. Я забыл, что сейчас ее очередь.

Я остаюсь, мне не по себе, у меня немного кружится голова. Подходит Ребекка и внимательно на меня смотрит.

— Ты, кажется, покачнулся?

— Тебе показалось.

— Одно мгновение ты был похож на падающую башню в Пизе. Ишь, как она на тебя подействовала!

— Она? Да я ее и не знаю!

— Кто она?

— Понятия не имею, хотя давно ее вижу. Она живет по соседству, на Эльвефарет, учится в частной школе, дочь Скууга, Брура Скууга, знаменитого нейрохирурга.

— А с кем она занимается музыкой?

— С Сельмой Люнге.

— С Сельмой Люнге? Это невозможно. Я бы об этом знала!

— Нет. Это была тайна.

— Почему?

— Потому что так захотела Аня Скууг. Она не хотела, чтобы об этом знали, пока она не была уверена, что это серьезно. Так она сказала.

— Серьезно, что?

— Что она серьезно решила стать концертирующей пианисткой, конечно.

— Она уже так продвинулась?

— Безусловно.

— И до сих пор никто из нас ее не слышал?

— Да. Но теперь услышим.

— Надо будет поговорить об этом с фру Люнге.

Ребекка сердится. И я ее понимаю. Такие секреты нехарактерны для преподавателей музыки. А Ребекка Фрост уже много лет берет уроки у Сельмы Люнге.

Я чувствую себя одураченным, не совсем понимая, почему. Меня тревожит чувство, что я что-то упустил. Сейчас все педагоги сидят в зале и слушают, как мы играем, один за другим. Там Сельма Люнге. И один из Рифлингов. И Амалие Кристи, и Элине Нюгорд, и Карен Орс Бюгге, и фру Альм, и фру Лёкен, и фру Стугу, и Ханна-Марие Вейдал, и Мод Вебстер, и Эрлинг Вестер, и все остальные сидят там, притихшие как мыши, исполненные надежд и гордости за своих учеников. А я и не знал, что Аня Скууг тоже играет на фортепиано, бормочу я себе под нос. И сам слышу в своем голосе обиженные нотки. Она могла бы раньше сказать мне об этом.

На отборе нам не разрешают сидеть в зале. Судить друг друга мы сможем только в финале. А мы еще не там, не в Ауле под мунковским «Солнцем». Мы еще боремся со своими чувствами, техникой и умом, чтобы попасть туда, Аня Скууг — первая из старшего класса играет перед жюри.

— Надо же, она занимается с фру Люнге! — возмущается Ребекка.

— Неужели никто из нас ничего о ней не знает? — удивляется Фердинанд Фьорд. — Не помню, чтобы я где-нибудь ее видел.