Через секунду я понимаю, что увидела Аня перед тем, как упала в обморок. Дула ружей. Мы оказались на линии огня. Живыми мишенями, стоящими на холме за стеной из настоящих мишеней.

— Лежи и не двигайся! — кричу я ей, видя, что она уже очнулась. К нам бегут пять человек, но без пистолетов. Самый высокий из них, в кожаных штанах и странно женственный, сердито смотрит на меня и орет:

— Какого черта вы здесь делаете?

Я обалдело гляжу на перепуганных людей. Они в высоких сапогах. И походят на американских шерифов, все, кроме того, который обратился ко мне.

— Мы заблудились, — заикаясь, отвечаю я. — Хотели найти короткую дорогу к шоссе. Но слишком углубились в лес.

Двое мужчин помогают Ане встать. Я не испытывал такой беспомощности с того дня, когда Катрине во все горло крикнула «браво!».

— Ты выпил слишком много вина, — говорит Аня.

Я с мольбой гляжу на нее. Зачем она унижает меня у них на глазах? Но она не выглядит сердитой, только немного раздражена.

— Прости, — говорю я.

Она коротко кивает.

— Все в порядке. Но я не люблю падать в обморок.

— Я провожу тебя домой.

Человек в кожаных штанах скептически смотрит на меня.

— Я считаю, что с этой минуты ответственность за нее лежит на нас, — говорит он.

Но тут Аня спасает меня. Она повелительно смотрит на стрелков.

— В этом нет необходимости. Мы справимся сами, — говорит она. — Теперь мы хотя бы понимаем, где находимся. Аксель проводит меня домой, как мы договорились.

Я готов обнять ее.

Мы идем рядом на станцию Лиюрдет.

— Прости меня, — прошу я.

— Хватит об этом, — дружески отвечает она и быстро пожимает мне руку. Я не смею верить, что это правда.

Дальше мы идем молча.

— Ты даже представить себе не можешь, как я ненавижу падать в обморок, — неожиданно говорит она.

— Это никому не нравится. — Я благодарен ей за то, что она вообще со мной разговаривает.

— Да, но я это особенно ненавижу.

— Потому что обморок напоминает тебе смерть?

Она кивает:

— Да, всегда. А тебе?

Теперь моя очередь взять ее руку. Но я не решаюсь. Боюсь, что она этого не одобрит.

Когда мы наконец сидим в трамвае, я осмеливаюсь спросить:

— Как думаешь, что скажут твои родители, узнав о том, что случилось?

Она видит отчаяние, написанное у меня на лице. Может, она собиралась ответить иначе, но теперь она говорит:

— Им не обязательно знать об этом.

Я не могу сказать «спасибо». Это было бы слишком глупо. Думаю, она все-таки расскажет им о нашей прогулке. Во всяком случае, отцу.

Мы выходим в Рёа.

— Можно, я провожу тебя до дома?

— Пожалуйста, если хочешь. Но, наверное, будет лучше, если мы попрощаемся у последнего поворота. Мама и папа уже вернулись домой.

Я подчиняюсь. Уже вечер. Сине-розовый июньский вечер. Тяжело и одуряюще пахнет сирень. Мы идем мимо нашего дома. Света в окнах не видно. Катрине наверняка еще не вернулась, думаю я, а отец сидит в гостиной, читает или слушает музыку и забыл зажечь свет. Мне становится грустно, грустнее, чем после смерти мамы, но я не понимаю, почему.

Когда мы проходим мимо куста сирени, ветки которого свисают из нашего сада над оградой, я срываю одну ветку и протягиваю Ане.

— Возьми.

— С удовольствием. Большое спасибо.

Дальше мы опять идем молча.

Недалеко от Эльвефарет меня охватывает паника. Когда я теперь снова увижу ее?

— Ты помнишь, что обещала познакомить меня с Жаклин Дюпре?

Она кивает.

Я робок, как маленький мальчик:

— Правда? Когда, днем?

— Да, как-нибудь днем. А теперь дальше ни шагу.

Я останавливаюсь. Она уходит от меня, не попрощавшись и не сказав больше ни слова. Однако перед последним поворотом, перед тем как исчезнуть, она поворачивается и машет мне рукой.

Я возвращаюсь на Мелумвейен. Совершенно пришибленный. Мне страшно, и в то же время я полон надежд. Вот уж не думал, что обычная прогулка на Брюнколлен окажется так богата событиями. Поднимаясь по склону к Мелуму, старой арендаторской усадьбе, я думаю о том, что случилось и что я сказал Ане.